Сюжеты

Кодекс Аскольдова

Наши даты

Этот материал вышел в № 45 от 21 июня 2007 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Алла БоссартНовая газета

 

75 лет Александру Аскольдову. Полумифический режиссер великого фильма прислал мне диски с «Комиссаром» и материалами к нему — интервью, документы. Перезванивались по нескольку раз в день. И первым делом хозяин дома с печкой–голландкой и...

75 лет Александру Аскольдову. Полумифический режиссер великого фильма прислал мне диски с «Комиссаром» и материалами к нему — интервью, документы.

Перезванивались по нескольку раз в день. И первым делом хозяин дома с печкой–голландкой и киноплакатами по стенам спросил: «А зачем вы вообще решили со мной встретиться?». Нормально? Я попросила бутерброд. Аскольдов воскликнул: «О, у меня есть прекрасный помидор! И роскошный огурец, настоящий! Я купил его у такой, знаете, честной тетки!»

Он поступил со мной диким и необъяснимым образом: не разрешил записать ни минуты из пятичасового разговора. У него нет, сказал, и никогда не будет никакого юбилея. И наотрез отказался от интервью, о котором мы договаривались битую неделю.

— Но вы не можете запретить мне написать то, что я думаю о вас, вашей жизни, вашем времени и вашем фильме, — спустя пять часов сказала я, доедая исключительный огурец.

— Не могу, — развел он длинными руками баскетболиста.

Бессмысленные трудности, но мы с Александром Аскольдовым живем в стране, где они — норма жизни.

Директора киевского завода «Большевик» Якова Аскольдова и его красавицу жену взяли в 37–м, когда их сыну было пять лет. За пацаном, сказали, придем потом. Саша понял: игра такая, надо прятаться. По пустому городу пришел к друзьям отца, и его спрятали. Через несколько месяцев бабушка увезла его в Москву. У нее хранилась какая–то драгоценная сабля — белогвардейская реликвия семьи. Бабка замотала ее в холстину и повела Сашу поздней осенью на пруд. Размахнулась… Но пруд замерз, и сверток застрял в треснувшем льду. Бабка разулась, подвязала юбку под животом и пошла в ледяную воду — топить опасное прошлое.

Папу расстреляли на десятый день. А мама вернулась с началом войны. Такие игры, кошки–мышки. Директор института крови профессор Багдасаров взял доктора Аскольдову к себе, заместителем по фронту. Мама объездила все передовые, открывала донорские пункты. Ее и Багдасарова наградили орденами Красной Звезды — в компании с Берией. А в конце войны снова посадили.

После смерти Сталина появилась статья Померанцева о дефиците искренности в советском искусстве, и с ученым стали разбираться с зияющих вершин. Студент филфака Саша Аскольдов пошел в «Комсомолку», к Алексею Аджубею, и принес статью в защиту Померанцева. У Аджубея родился сын, и на радостях он заметку напечатал. А Сашу исключили из комсомола.

Шел 54–й год. Умер, значит, Сталин, из комсомола исключили, стоял вопрос (на пятом курсе) об исключении из университета, Александр Аскольдов просиживал в музее МХАТа по уши в архивах Булгакова, который постепенно оккупировал все участки души, свободные от любви к юной жене. Вот такой плотный график. И однажды пришел этот красавец на переговорный пункт на Тверском бульваре и стал листать телефонную книгу на букву «Б». «Не квартира ли это драматурга Михаила Булгакова?». Раза четыре его послали, а на пятый женский голос отозвался: «Да, это его жена». «Елена Сергеевна? Я Александр Аскольдов, студент–филолог. Вы бы не согласились поговорить со мной?» — «Где вы, Саша? Я живу у «Повторного». Немедленно приходите!». Маргарита спросила, женат ли он. Прекрасно, мой дорогой, звоните жене, вот вам две кастрюли, идите в шашлычную на углу, там у меня скидка, и скажите, чтоб положили побольше соуса.

В этом доме Аскольдовы провели четырнадцать лет. Елена Сергеевна Булгакова была одинока и бедна, как вдовствующая королева. «Не то чтобы верила, она провидчески знала, какое будущее ожидает весь массив текстов ее мужа». Саша Аскольдов получил доступ к драгоценной корзине, где хранились черновики. Рукопись «Мастера…» долгое время лежала в квартире Аскольдовых под кроватью, Елена Сергеевна боялась обысков и грабежей. Позже, в 57–м, в разгар венгерских событий, Александр закончил большую статью о Булгакове — первое исследование о писателе. Вовремя, ничего не скажешь. О публикации вопрос, ясно, и не стоял. Сам Федин написал Аскольдову, что время Булгакова еще не пришло. С припиской: нет сомнения, что писателя ожидает мировая слава. Председатель Союза советских писателей выражал сокровенные мысли вдовы Мастера, чуждого, враждебного этому союзу как существо иной художественной природы.

— Даже я, участник этого безумия, не могу распутать всех узлов. А что можете понять вы? Как нам говорить? О чем? Как можно все рассказать и объяснить?

Но зачем тогда ваш фильм, Александр Яковлевич? Трагедия о роковом противостоянии жизни и смерти, о том, как женщина, рожая, становится полем этой битвы, чтобы преодолеть законы рока?

Неблагонадежного Аскольдова распределили в Литву, учителем русского языка на хутор, где никто не говорил по–русски. Постреливали «лесные братья», русского взяли к себе в дом врачи. «У нас вам нечего бояться, но вообще–то лучше уехать».
Спустя лет двенадцать он, чиновник Министерства культуры, приехал в Литву на съемки фильма «Никто не хотел умирать». На тот же самый хутор. Такое рондо. С Жалакявичусом дружил до его последних дней. В последнем письме к нему Аскольдов написал, с какой болью узнал только что о смерти Кайдановского. А навстречу шло письмо из Литвы: «Только что узнал о смерти Кайдановского. Какая утрата». Через три дня умер и Жалакявичус. Его фильм отметил тридцатилетие. «Комиссар» прочно лежал на полке. Печальные известия летели навстречу друг другу, и смерть опережала их.

Аскольдов не хотел умирать. Даже потом, когда на горле мертво повисли азартные собаки, чьи челюсти можно разжать только осиновым колом — никогда ни в чем не уступил и не думал о смерти. Во весь ликующий двухметровый рост встретил бурное начало шестидесятых, с отчетливым понятием о чести и составе искусства, которое приходилось курировать. Наверное, ни до, ни после Аскольдова не было в России такого чиновника в культурном ведомстве. Старый друг Аскольдова Эрнст Неизвестный сказал, что Александр был коммунистом в романтическом смысле. Таким, какому не место в партии — «как девственнице в бардаке». К тому же многознатец и критик высокой планки. Дружил с братьями Эрдманами.

Консультировал «Бег» в Александринке с Николаем Черкасовым в роли Хлудова, жил у него в Питере. Аскольдова, стоя в дверях, встречал Товстоногов. Референт Фурцевой спас много спектаклей. Один из них — постановка молодого Ролана Быкова «Якорная площадь», которую приехала в Ленинград закрывать комиссия Минкульта. Аскольдов встал на сторону никому не известного режиссера. Против всесильной Фурцевой. Спектакль не закрыли. Аскольдова вскоре уволили.

В 1964 году он прочитал рассказ Гроссмана «В городе Бердичеве». Должно было так случиться, как сказал бы Воннегут. «Еврейская тема» была закрытой, как космические исследования. Слова «еврей» не существовало в культурном пространстве многонациональной родины. Актеры бежали от роли Ефима Магазаника, как от чумы. Быков согласился. На то он Быков — художник в религиозном, пожалуй, смысле единства этики и эстетики.

Просмотровая комиссия вышла из зала в гробовом молчании, играя желваками. Не потребовали даже переделок. Фильм со студии имени Горького изъяли, а Аскольдова через несколько дней в Белом зале Дома кино исключили из партии. Со всеми забойными формулировками об антипартийности и роли того сего. Выгнали со студии. 67–й год. На носу Чехословакия, а уж израильская агрессия буквально плетет свой масонский заговор.

«Киносообщество» шарахалось от создателя «Комиссара», как от прокаженного. Вот что надо усвоить для понимания истории этой страны: на защиту культуры и народа от растленного шедевра встали не чиновники. А свой брат. Художники.

Спустя двадцать лет фильм признала лучшим международная организация христианских кинематографистов. Алексей Герман сказал: «Искусство — соль на раны власти. «Комиссар» весь состоит из этой соли. В каждом его кадре искусства столько, что кожа слезает». Это правда, но не вся. Она не объясняет реабилитацию Тарковского, Киры Муратовой, того же Германа, состоящих тоже из «соли искусства». И она не объясняет ненависти и страха коллег — страха перед еврейским святым семейством, конями Апокалипсиса, лицом рожающей богини революции, мучительно исторгающей Великий Смысл, видениями Вавиловой:

косцами–красноармейцами, собирающими сухую песчаную жатву, и главное — провидением Холокоста. Моя гипотеза: «Комиссар» — текст именно провидческий. Откровение в библейском смысле, которое прогремело серебряной трубой Шнитке и заставило заткнуть уши — чиновников, художников, критиков. Глас в пустыне, вопиющий о бесплодии добра на этой нашей с вами земле. Так откровенно, с такой художественной силой советское кино не говорило об этом никогда.

Свой «груз 200» Аскольдов, как крест, нес 20 лет. И был этот груз фантомным, как боль, и оттого еще мучительнее. Пленку конфисковали. Копий не было. Мастер ничего не мог доказать. Рукопись сгорела.

Но зря, что ли, прошли четырнадцать лет в доме Маргариты? В перестроечном угаре Аскольдов поехал в Белые Столбы и сказал директору Госфильмофонда: «Отдайте мой фильм». «Какой такой фильм, вы в своем уме?». А в коридоре его схватила за рукав женщина и шепнула: идите за мной, никому ни слова. В темном сыром подвале, в лужах и паутине, как в аду Достоевского, навалены были грязные яуфы. Святая женщина разгребла кучу коробок… «Вот, Александр Яковлевич. Это ваш «Комиссар». Аскольдов увидел изрезанную пленку. Свой единственный, израненный, но живой фильм. «А теперь уходите, — велел Вергилий в юбке. — Я все приведу в порядок». Научного сотрудника архива звали Галиной Караевой.

Изгнанный с волчьим билетом со студии Горького без права снимать кино, Аскольдов работал в то время в ГЦКЗ «Россия» режиссером массовых зрелищ, что в народе немедленно припечатали «Аскольдовой могилой». Восстановился в партии. Ставил мюзиклы, выволакивал на сцену диких персонажей вроде Валерия Леонтьева… И попал, само собой, под кампанию борьбы с коррупцией на эстраде. Вменили превышение полномочий, устроили дома обыск и с помпой — вновь турнули из партии. На бюро во главе с первым секретарем горкома Б.Н. Ельциным Александр Яковлевич не явился, билет не сдал, сказав: «У нас с вами разные партии». И опять как в воду глядел. (Дело закрыли за отсутствием состава преступления.)

И вот «судьбоносная» пресс–конференция на Московском кинофестивале в 87–м году, где бразильский киновед спросил: «А все ли уже фильмы у вас на свободе?». И Аскольдов, не чуя, можно сказать, под собой страны, вышел к микрофону, отчего члены президиума частично слились по цвету со своими белоснежными рубашками, и сообщил, слыша себя как бы со стороны: «Ровно двадцать лет под арестом находится мой фильм о раковой опухоли человечества — шовинизме. Живы силы, которые стараются замолчать эту проблему». Папарацци плясали джигу. Назавтра газеты мира объявили о последнем узнике советского кино.

Галина Караева выполнила обещание. Отреставрированный фильм показали в Белом зале Дома кино, где Аскольдова когда–то исключали из партии. Люди висели на люстрах. На обсуждении в маленьком конференц–зале Ванесса Редгрейв сидела на полу.

Через три дня Горбачев принял Гарсиа Маркеса, Де Ниро и прекрасную Редгрейв. Вскоре вышел указ Политбюро за подписью девяти его членов: «В сложившихся обстоятельствах выпустить фильм А. Аскольдова «Комиссар» ограниченным тиражом».
…«Серебряный медведь» и другие призы на Берлинском фестивале, приглашения на все фестивали мира, статьи и книги о «Комиссаре» и его создателе на всех живых языках, сотни премий, первые места в европейских рейтингах русских фильмов, изучение в киношколах мира, письмо Спилберга — можно ли использовать красное пятно из «Комиссара» в черно–белом «Списке Шиндлера»… Аскольдов преподает в киноакадемиях Германии и Швеции. У него дочь и три внучки, старшая знает девять языков. Королева Сильвия приглашает его на ужин для узкого круга. Перед вручением Нобелевских премий при опросе новых лауреатов, какой фильм они хотели бы видеть в «культурной программе», четверо из десяти назвали «Комиссара». Представляла Аскольдова на этом просмотре Астрид Линдгрен, большой друг их семьи.

Отмечен «Комиссар» и на нашей «Нике». Из всей съемочной группы не получил приза один Аскольдов. Но, в общем, есть с чем поздравить. Хотя вспоминаются слова Нонны Мордюковой: «Не могу я простить гению, что так он обошелся со своим талантом. Мало ли нам плевали в рожу. Утремся, встряхнемся и дальше работаем. А он уперся. Двадцать лет сидел со своей обидой. Нельзя так».

Нельзя, конечно. Но у каждого человека есть личный кодекс чести. И по кодексу Аскольдова только так и можно. Упереться — и ни в какую. Не поступиться ни единым кадром. Ни единым словом. Ни единым другом и ни одним врагом. И даже огурцы покупать у такой, знаете, честной тетки. Чтоб вы так жили, Александр Яковлевич.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera