Сюжеты

Вятка с человеческим лицом

Писатель Эммануэль Каррер — о Монмартре и Котельниче

Этот материал вышел в № 04 от 18 января 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Елена Дьяковаобозреватель

 

Из одиннадцати книг Эммануэля Каррера в России переведены «Усы», «Изверг» и документальный роман о мэтре американской фантастики «Филип Дик. Я жив, это вы умерли». Зато не переведен его Le roman russe (2007), хотя во Франции он разошелся в...

Из одиннадцати книг Эммануэля Каррера в России переведены «Усы», «Изверг» и документальный роман о мэтре американской фантастики «Филип Дик. Я жив, это вы умерли». Зато не переведен его Le roman russe (2007), хотя во Франции он разошелся в 120 тысячах экз. Не шел у нас и тесно связанный с «Русским романом» фильм Каррера «Возвращение в Котельнич» (в 2003-м лента была включена в программу Венецианского фестиваля).

О своих русских корнях, русском опыте и русских планах известный французский писатель рассказал «Новой газете» сам. Притом по-русски.

В Котельнич, райцентр Вятской губернии в восьмистах верстах от Москвы, Эммануэль Каррер впервые попал, делая телерепортаж. Сюжет прост: солдат-венгр был в 1947-м отправлен из лагеря военнопленных в психиатрическую больницу Котельнича. И потерян там на 55 лет. Лишь через полвека журналисты новых времен написали о старике: текст попал на сайты, венгерское посольство в Москве мгновенно разыскало семью. Вскоре последний пленный 1945-го вернулся домой.

Каррера сюжет задел еще и потому, что почти так же в 1944-м во Франции исчез его дед. Хлебнувший всех бед первой русской эмиграции, Георгий Зурабишвили в конце войны служил переводчиком у немцев (в начале 1910-х окончил в Германии университет). Арестованный после освобождения страны «до выяснения обстоятельств», он не вернулся, участь его неизвестна. Года через два тщетных розысков умерла жена арестованного Наталья Комаровская: по ее линии в роду французского прозаика Каррера значатся генерал-адъютант Николая I, знакомцы Пушкина и Достоевского — и поэт 1910-х гг. Василий Комаровский, ценимый акмеистами.

Дети этой пары — подросток Елена с младшим братом — остались в послевоенной Франции одни. Сейчас Елена известна как Элен Каррер д’Анкос — знаменитый историк, автор книг о России и СССР, пожизненный секретарь Французской академии.

В своем «Русском романе» ее сын признается: и сегодня при виде обтрепанного и усталого иммигранта с ребенком в парижском метро у него перехватывает горло.

Но «русские корни автора» — не тема, а фон романа и фильма. Тему не сформулируешь: камера медленно идет по разбитым перронам пересадочного узла, по измученным подъездам трехэтажек и палатам больниц, по липким столикам «бандитских» и «буржуйских» баров городка, по малометражным кухням, по школьным праздникам с их великими надеждами, по подоконникам районной гостиницы.

Лают собаки. Гремят рупоры вокзальных диспетчеров. Стучат поезда Транссиба. 23-летняя Аня, сидя по-школьному в подъезде, на лестнице, поет романсы под гитару. Каррер, как очарованный восьмиклассник, слушает, сидя на ступеньках.

Через год Аню, переводчицу с французского и жену городского уполномоченного ФСБ, убьет топором сумасшедший, отпущенный из больницы. Убьет и ее сына, младенца Леву. Дверь в квартире семьи большого начальника была такой же картонной, как и прочие двери в райцентре, — и топору безумца поддалась без труда.

Приехав в Котельнич на сорок дней Ани и Левы,  Каррер с группой снимет завьюженное кладбище, вдовца Сашу в глухом черном пиджаке, огромного неуклюжего Сергея в камуфляже — брата Ани, офицера, уцелевшего в Чечне.

…Года два назад Москва хмыкала, читая роман Фредерика Бегбедера «Идеалъ» с его гламурной Тверской и слоганом «От «Правды» до «Прады» — один шаг».

Каррер говорит об иной России. Затерянной на окраине мира. Не шибко верящей, что Франция (да и Москва) где-то и вправду есть. Ценящей чужую и свою жизнь в полтора рубля (так судьба выучила). Но — это явно Россия с человеческим лицом: над неповоротливыми, необъятными, ссутуленными плечами в камуфляже.

— В ваших книгах — в «Изверге», в «Усах», в биографии Филипа Дика — есть сквозная тема: граница разума с безумием и зыбкость этой границы. Для «Русского романа» эта тема важна?

— Не знаю… Я предпочитаю всегда в новой книге делать что-то новое. Резко меняю тему, но потом всегда оказывается: я делаю то, что уже сделал. Но думаю, что «Русский роман» и следующая книга «Другие жизни, помимо моей» — очень разные. В новой книге люди тоже страдают: но это рак, это смерть, это расставание… Обычная, хорошо знакомая мне жизнь моей страны.

Но к «французской повседневности» я мог прийти только после «Русского романа». В нем я словно сам себе стал психоаналитиком. И после этого изменился.

Первый раз я провел в Котельниче неделю. А до того лишь однажды был в России.

Котельнич — тяжелое место… Но я почувствовал в этом городке что-то очень сильное. Во-первых — желание говорить по-русски; мне этот язык был музыкой, я себя ругал: «Ну почему ты все забыл? Ведь ты же немного говорил в детстве!»

Я начал вести дневник на русском. И постоянно учить язык.

Потом… я в первой же поездке встретил людей. Наш оператор снял Аню, когда она пела. И мне казалось, что эти кадры, телевидению не нужные, — как первые страницы романа. Я решил вернуться в Котельнич, попробовать там жить и снять то, что случится.

И почти ничего не случилось. За полтора месяца мы сняли много длинных интервью. Люди были к нам дружественны. Мы уехали с отснятым материалом…

А потом Аня погибла. И фильм вышел совсем о другом.

Возвращение было тяжелым опытом. Но и очень сильным. Мы уже давно знали эту семью, провели много времени с ними, это были настоящие отношения. Иначе я никогда бы не осмелился сделать фильм о людях, которые потеряли близких. И я надеюсь, что сделал так, как просил Саша. Он мне сказал: «Снимай. Но только снимай нежно».

Я потом вернулся в Котельнич, чтобы показать фильм Аниной семье. Саша смотрел очень внимательно и сказал: «Ты сделал так, как надо».

— Как вы избежали «соблазна статистики»? Зарплаты и пенсии в дальнем райцентре РФ — уже сенсационный материал. У вас почти нет этих цифр…

— Мне кажется, это не нужно. Есть изобразительный ряд. Эти дороги, тротуары, лестницы в подъездах, люди на улицах — все показывают. Я ведь не историк, не социолог, даже не журналист. Я стараюсь показать атмосферу этого места. Да и все знают, что жизнь в маленьких городах России — очень тяжелая. Без перспективы. Один человек в Котельниче предложил мне название для фильма: «Тут жить нельзя. Но — живут».

— Есть ли у вас новые русские проекты?

— Да, есть. Я пишу сейчас странную книгу… Ее герой — Лимонов. Я с ним был знаком, когда он жил в Париже много лет назад. И люблю до сих пор его раннюю прозу. Хотя, читая теперешние книги, часто вскакиваю из кресла, — от несогласия с автором.

Но несколько лет назад я читал Анну Политковскую. И был очень удивлен тем, что она пишет о Лимонове и молодых людях вокруг него с уважением. Стал говорить о нем с русскими писателями, издателями. И вскоре понял, что «образ Лимонова» и он сам — разные люди. Что меня и заинтриговало.

Я говорил и с людьми его партии. Я очень со многим не согласен, но… какая у человека судьба! Будучи сам правильным и приличным отцом троих детей, я всегда наблюдал за такими… человеческими траекториями… с огромным интересом.

И потом, рассказать о Лимонове означает: рассказать, что случилось с Россией в эти двадцать лет. По крайней мере — то, что я про это понял.

— Что же именно?

— Еще не знаю. Я только пишу. Возможно, для того и пишу, чтобы сформулировать. Работа писателя — не понять время, а показать его. И показать, что вещи всегда сложнее, чем о них думают.

— В «семейных» главах «Русского романа» есть еще один яркий персонаж — ваша няня, Поленька. Вы пишете, что она была из старой цыганской семьи, в 1920—1930-х пела в русских кабаре Парижа. В каких именно? В России сейчас начали изучать и эту часть истории первой эмиграции.

— Не знаю! Поленька была главным человеком моего детства, но я был мальчиком, когда она умерла. В замужестве она была княгиней Накашидзе, но недолго — муж, молодой офицер, погиб на ее глазах. Вот что я точно помню: раза два в год няня с большими хлопотами собиралась в гости к Коко Шанель  — они были знакомы с 1920-х. Возвращалась Поленька с вечерней бисерной сумочкой… или с большим флаконом духов  — и немедленно пыталась передарить все это моей молодой матушке.

Вообще еще можно сделать enquete… — исследование о ней. Есть люди, которые знали Поленьку. Были в Париже замечательные русские круги: блестящие, с потрясающими судьбами люди…

— Вы — наследник этой среды. У вас нет идеи книги о ней?

— Пока нет. Но, может быть, будет.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera