Сюжеты

Роман для одного читателя

Из рукописи, написанной в 1949 году и до сих пор не опубликованной

Этот материал вышел в № 11 от 3 февраля 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Наверное, война действительно кончается только тогда, когда похоронен последний солдат. А настоящая история войны будет написана только после публикации последнего свидетельства ее участника. Тем более что современные российские историки...

Наверное, война действительно кончается только тогда, когда похоронен последний солдат. А настоящая история войны будет написана только после публикации последнего свидетельства ее участника.

Тем более что современные российские историки оказались в тяжелой ситуации: они работают в условиях жесткого политического заказа — устроить России славное прошлое, вершиной которого должна быть объединяющая народ Великая Победа.

Поэтому наиболее достоверными и ценными нам кажутся свидетельства самих прошедших и проползших эту войну фронтовиков, написанные не по заказу и даже вопреки конъюнктуре времени.

Часто такие свидетельства писались на фронте и сразу после Победы — в виде дневников, записок, документальной прозы. Писались без надежды на скорую публикацию. Так, свои «Записки о войне» написал Борис Слуцкий в первые послевоенные месяцы 1945 года. С тех пор к ним не прикасался (чтобы что-то не исказить) и ни разу в печать не предлагал — вышли они только после смерти поэта, уже в 2000 году.

Так и Теодор Вульфович писал в июле-августе 1949-го свой «Роман для одного читателя» (очень горькое и точное название — кто бы тогда это напечатал!). Этот «один читатель» — жена, а теперь вдова Теодора Юрьевича — Нина Константиновна и прислала в редакцию до сих пор не опубликованную рукопись мужа, известного кинорежиссера. Помните, знаменитый советский и очень «американистый» триллер «Последний дюйм», в котором звучала почти роковая песня с припевом: «Какое мне дело до всех до вас, а вам — до меня»? Это Теодор Вульфович (1923 — 2004).

Он снял еще десяток фильмов, печатался в толстых журналах, поставил спектакль в Театре на Таганке…

Ну а воевал Теодор Вульфович с августа 1941-го (то есть ушел 18-летним) по 9 мая 1945-го. Закончил войну в Берлине, затем в составе действующего резерва до июля 1947 года служил в Польше, Венгрии, Германии. Был начальником связи и командиром взвода управления отдельного мотоциклетного батальона. Награжден четырьмя орденами, в том числе  орденом Красной Звезды, десятком медалей.

В документальной прозе Т. Вульфовича много горького (один эпизод с попыткой расстрелять «свою» медсестру, чтобы не попала в плен к немцам, — чего стоит!), но все это правда. Читайте.

Олег Хлебников


Воздух с запахом гари

…Шел 1940 — 1941 учебный год — год окончания школы. Я занимался в автомотоклубе, в инязе на курсах «выходного дня» и по горло был загружен общественной работой в школе. Но в этом году все спорилось и все получалось. И в то же время письмо от Светланы:

«Мальчики у нас в школе все ума лишились. Летят в военные училища, будто гонимые амоком. Идти в летное и морское училище, испытать жизнь, полную мужества, отваги, риска, жить — гореть. Это мне понятно. Но идут в пехотные, пулеметные училища. Это недоступно моему пониманию». И немного позднее:

«… В школе состоялась лекция о международном положении. Чувствуется, что времена беспочвенных мечтаний отошли, уступая место более реальному. Это теперь каждому понятно».

Значит, поняла.

…Окончание школы, выпускной бал, прогулка по Москве, субботний вечер в Парке культуры и головокружительные поцелуи в тот момент, когда уже тушили свет в аллеях, — все это врезалось в память на всю жизнь, потому что свет в аллеях тушили на много лет, потому что это был канун войны.

Война — это величайшее испытание, через которое должны были пройти все.

Тот, кто отгораживался, прятался, искал бронь и ограничения, тот, кто хоть в малейшей степени увиливал от фронта, тот не наш, тот чужак.

И не должно быть места милосердию и прощению для тех, кто не выдержал тягчайшего и серьезнейшего испытания. Прощения нет, потому что за это заплачено жизнями лучших из лучших.

Первые полтора военных месяца — это время ожидания призыва. Но это не потерянное время. Райком ВЛКСМ. Завод им. Фрунзе. Комсомольская землекопно-бетонная бригада. 100—101—105—117—125—132% плана. Ночные дежурства на крыше. В нашем дворе немцы разбомбили школу.

Август. Больше ждать нельзя. Иду в военкомат и напоминаю о своем существовании. Тут же мне выписывают повестку. Через час узнал отец.

— Сын, проводи меня до военкомата, а потом займешься своими делами.

Идем вместе. На пороге он показывает мне заявление:

«Военкому. У меня опыт двух войн. Прошу зачислить меня добровольно…»

Так и должно было быть.

Ульяновск. Военное училище связи. Мандатная комиссия. Председательствует старый полковник. Мне кажется, что его глаза закрыты.

— Хотите быть офицером? — задает он трафаретный вопрос.

— Нет, не хочу! — печатаю я.

Полковник закидывает голову назад, глаза его все еще не видно.

— Почему?

— Я хочу окончить школу младших командиров и воевать.

— А почему же вы все-таки не хотите стать офицером? — монотонно повторил свой вопрос полковник.

— Офицер должен служить всю жизнь, а я после окончания войны собираюсь поступить в институт.

Полковник поднял веки и посмотрел на меня. У него умные глаза, воспаленные от бессонницы.

— Институт, — протянул он, — для этого надо победить, а чтобы победить, молодой человек… — он остановился и скомандовал: — Можете идти.

Я вышел в коридор. Мне было дьявольски стыдно. Неужели я сам не мог до этого додуматься.

Эх! Молодой человек!.. Позор!

В приказе о зачислении в училище моя фамилия стояла после слов: «Зачислить в радийный батальон…»

С занятий по тактике приходим взмокшие и разгоряченные, а мороз 36°. В казарме, как в царстве Снежной королевы, — все стены и потолки покрыты толстым слоем инея, а пол после мытья превращается в каток. -3° — нормальная температура.

Курсант опрятен и всегда подтянут. Подворотничок подшит строго по уставу и высовывается на 2 мм. Пальцы из ботинок, в нарушение устава, высовываются уже на 2 см, но тут я не в силах что-либо предпринять. В моем отделении только три пары целых ботинок, и сапожная мастерская не справляется.

Новый 1943 год и приказ о выпуске. Оказывается, мы были резервом Верховного Главнокомандующего. Все немедленно в Москву.

Меня хотят оставить работать в училище. Не-е-т, дудки! Ни за какие фиги-финики. Категорически, совсем не по-военному, отказываюсь. Мне уступают.

Скромный банкет, прощальный концерт, и офицерская рота с оркестром во главе, провожаемая всем училищем, покидает городок, в стенах которого проведено два самых тяжелых и самых голодных года. Входил в эти чугунные ворота мальчуган, а выходит боец-офицер. А лет этому офицеру-бойцу девятнадцать. Он обучен и идет на фронт.

Свердловск. Формирование. Разведбатальон. 10-й Уральский добровольческий танковый корпус. Работы много. Получаю матчасть, людей, знакомлюсь с документацией, налаживаю боевую подготовку...

Лиха беда начало

Центральный фронт. Бои на Орловско-Курской дуге. Отправляем первую разведгруппу. Все разведчики одеты романтично, как в довоенном кинофильме. Каски, лопаты, рюкзаки, гранатные сумки, запасные диски, черные финки, некоторые даже напялили на себя панцири и похожи на игрушечных солдатиков.

На следующий день я разыскиваю наших разведчиков. Нахожу. Двое сидят в маленьком окопчике и смотрят куда-то в бинокль, двое спят, окопавшись под бронемашиной. Спрашиваю:

— Что вы там рассматриваете и почему вы сидите, как кроты, в этой дурацкой яме?

Старший лейтенант Лунин с желтой нашивкой на гимнастерке таращит на меня глаза.

— Что ты стоишь, как верстовой столб, или мечтаешь об осколке? Это тебе не Свердловск, а передовая. Ложись. Вон немцы. Смотри!

Действительно. Немцы совсем близко. Так вот она какая, передовая. Та же рожь, то же поле, на бугре маленькая деревенька с церквушкой, только в деревню не войдешь — там немцы. Отсюда их хорошо видно.

Начинается минометный обстрел. Изредка жужжат болванки. Я убеждаюсь, что это действительно фронт.

Тяжело ранен боец, лежавший под бронемашиной. Наскоро бинтую его и волоку в ложбину. Там стоит мой мотоцикл. Промчался мимо дымящегося танка. Взрыв. Оглянулся. Белое облако, и танк без башни.

На рассвете заняли маленькую деревушку с церковью на бугре.

Смеркается. Батальон в полной боевой стоит в роще у дороги.

Нас ждал бой с захватом переправы.

Едем. Тьма кромешная. Немецкая ракета, другая, третья. Я зол как сто чертей. Майор не веселее.

— Лейтенант Вульфович, поедете по дороге вперед. Примечайте огневые точки противника. Посмотрю, что вы за вояка... До немцев метров 250—300. Едем не спеша. Четко работает мотор мотоцикла. Весь превратился в слух и зрение. 150—200 метров кажутся Транссибирской магистралью. Подбитая бронемашина. Знаком останавливаю. Осматриваю. Пусто. Дальше. Медленно продвигаюсь вперед. Ни звука, кроме мерной работы мотора.Вдруг ракета, рядом вопль команды, и пулеметные трассы хлещут воздух. Вываливаюсь из коляски, кричу: «Разворачивай!» — и высаживаю рожок в огненное пятно строчащего пулемета.

Ракета. Швыряю наугад гранату, прыгаю в коляску. Меняю рожок. Взрыв, на мгновение замирают пулеметы. Слышу дикий вопль, и тут же мне вдогонку хлест ожесточенных трасс.

Опомнился я только в окружении своих. Майор протягивает флягу. Выпил и не почувствовал.

— Здесь нахрапом не пролезешь, товарищ майор. Дорога перекопана, и по обочинам два пулемета. Надо искать обход.

— Нет, надо проходить здесь.

И началось. Заварилась каша. Подошел танковый взвод и минометчики. Немцы не зевали и подтянули противотанковую артиллерию.

Мы потеряли 7 человек убитыми и 11 раненными, но так и не пролезли.

А в эту же ночь наши части переправились через реку и прорвали оборону немцев четырьмя километрами южнее.

Все, что мне казалось донельзя бестолковым и почти преступным, оказывается, имело свой смысл.

Это была разведка боем.

С тяжелыми боями наши части освободили г. Карачев, оставив на его подступах последние танки.

Вышибли немцев из Брянска и встали в дремучих брянских лесах.Мы ждали новых машин и людское пополнение.Уральский добровольческий корпус неплохо начал. Нам было вручено гвардейское знамя...

Дорогой побед и потерь

1944 год. Март. 1-й Украинский фронт. От Киева наши войска вбили огромный клин, на острие которого кипит Ровно. Забираемся в острие. По дороге Васю Лысикова назначают начальником связи танкового батальона.

— Поздравляю, Вася, ни пуха тебе, ни пера.

— Тебе также. Знаешь что, Тэд, ты, может, приедешь ко мне в район сосредоточения. Вдвоем как-то лучше. Да и вообще повидаться.

— Обязательно. А ты позвони, как связь дадут.

— Ну, будь, Вася…

— Будь…

Увидеться нам так и не пришлось.

Застопорились. Перед нами город Подволочийск. Проливные дожди и грязь по горло. «Студебеккеры» сидят по самый кузов, и только танки с трудом продвигаются. Корпус увяз в грязи. В районе боев из нашего батальона собралось около 40 человек и 5 танков. Все. Встали в Волковцах.

Мы все без куска хлеба. В деревне знают, и женщины все ночи напролет на ручных жерновах трут муку и целый день пекут хлеб. Аж печи полопались. Отдают нам все — последние крохи.

Я с комбатом у генерала. Докладываем о результатах разведки на левом фланге. Входит адъютант:

— Товарищ генерал, к вам женщины.

— Давайте их живее.

Входит председательша (сам в партизанах) и три женщины. Двое из них с детьми на руках. Они сердцем женским почуяли, что у нас застопорилось и что нам очень трудно.

Говорит председательша:

— Товарищ генерал, не отдавайте нас немцам. Хлеб добудем, последнюю скотину заколем, надо — окопы рыть будем, только не оставляйте, — она не просит, а требует. Генерал молчит, и вдруг она сорвалась:

— Товарищ генерал, родненький, Христом Богом молим, не уйдите!

Генерал грузной походкой подошел к председательше, внезапно взял ее за голову и крепко поцеловал в самые губы.

Женщины, вытаращив глаза, смотрят на генерала. Он широко по-русски крестится. И тут уже начинаю таращить глаза я. Он внятно произносит:
— Вот те крест! Назад не уйдем. — И обращаясь к комбату: — Докладывай дальше.

Вечером возвращаюсь с левого фланга. В батальоне шум и возбужденные рассказы.

— Переправились 25 и Тося двадцать шестая. Уже совсем было добрались до домов, глядь, ползет «Тигр», — начинает Романченко, — приподнял хоботину, шарах, шарах, с двух снарядов мостки в щепки, и давай по нам гвоздить.

Его перебивает младший сержант Медведев:

— Знаете, у нас ни одной противотанковой, одни лимонки, швыряем, а они как орехи отскакивают. Мне бы бутылку КС, и я бы его точно, товарищ лейтенант, честное слово.

— Да закройся ты, — покрывает бас Романченко. — Я чувствую, не удержаться. Приказываю по одному отходить к реке. Слышу, кто-то кричит:

— Тося! Тося! Тосенька! Помоги!

— Это повар Шустов орал, — ввертывает новичок Ромейко (ему на вид лет 15).

— Тося вскочила и побежала к нему… Га-ак!.. И всё.

— Насмерть?

— Мне кажется, насмерть.

— Нет, она жива осталась, — убежденно заявляет Медведев, — я сам видел.

— А чего ж не подползли к ней?

— Нельзя было, — сокрушенно говорит Романченко, — она к левофланговому побежала, а «Тигр» нас отрезал и не жалеет снарядов на человека. Четверых уложил, я и скомандовал: слева по одному к реке и в камыши. Вот.

Виктор Кожин сидит за столом у лампы и, не мигая, смотрит на косое коптящее пламя.

К полуночи все до единого человека собраны на подступах к окраине города. Пойдут в бой 45 разведчиков и среди них 6 офицеров.

Задача: 1) во что бы то ни стало зацепиться за каменные строения города и 2) найти Тосю Прожерину — живую или мертвую.

— Иначе, — сказал генерал, — позор всему вашему батальону, а Романченко под суд.

К рассвету саперы сделали мостки. По мосткам бегут разведчики. У Медведева и у Ромейко на поясе болтается по противотанковой гранате. Рассвело. С диким посвистом и криком вбежали на высотку и начали короткими перебежками продвигаться к строениям. Появился «Тигр» и смело шел совсем близко от правого фланга, наводя орудие на мостки. Бросил гранату Ромейко и промахнулся. Медведев плюнул на руку, встал, швырнул и лег. Попал. Заклинило башню. Танк повернулся в их сторону, но мальчики исчезли. Увидел я их минутой позже у каменного забора с ватниками в руках. Потом на броне танка мелькнули две фигуры, и мотор танка заглох. Они ватниками заткнули огромные, смотрящие в небо выхлопные трубы.

…Мы уже зацепились, и бой шел меж каменных домиков.

— Тося! — послышался голос Романченко, и он появился у забора с Тосей на руках. Навстречу ему мчался Кожин огромными нечеловеческими прыжками, он схватил Тосю и побежал вниз к реке, где у него приняли ее санитары.

— Скорее ее туда, скорее, — проговорил он и бросился догонять цепи автоматчиков.

Тося была жива и в полном сознании. На ее теле было три раны.

Она отползла к забору, взяла немецкую винтовку, патроны и всю ночь, не смыкая глаз, пролежала под каменной стеной, в 5—6 метрах от немецкого окопа, каждую минуту готовая принять последний бой. С винтовкой в руках, вконец обессиленную, нашел Тосю Петр Романченко. Старший лейтенант Гамбурцев, командир боевой группы, увидев Тосю в окружении, выстрелил в нее из пистолета. Тося потом сказала, что Гамбурцев промахнулся. Все знали, что он на 40 шагов клал пулю в пулю. Он впервые радовался, что промахнулся. Только Саша Идельчик обработал ей раны и извлек два осколка и из левой руки — одну пулю. Он промахнулся, но не совсем.

Тося Прожерина больше года пролежала в госпитале. Ее наградили орденом Отечественной войны 1 степени.

7 апреля 1944 года в районе Констанцы Каменец-Подольской области тяжело ранило Васю Лысикова. Недаром нос его всегда покрывался испариной. У него оказалось очень плохое сердце. Он быстро обмяк. Его спрятали в погребе, а через час его нашли там немцы.

Танкистов убивали сразу. Он сказал, что он пехотинец, и погоны на счастье у него оказались пехотные. С ним обошлись очень деликатно. Положили на чистую постель, доктор немецкий перебинтовал его, накормили, он стал чувствовать себя лучше, а на следующий день немцам надо было ехать дальше на запад. Они аккуратно с матрацем вывезли его на околицу и там одним выстрелом прикончили, чтобы… не мучился.

А Фели? Фели Модатова, видимо, так и не знает, что случилось с ее Васей. Она, может быть, даже думает, что он перестал ей писать?

Если вы будете в Ереване и вам придется пройти по улице Спандаряна, то зайдите в дом № 78, может быть, она там до сих пор живет. Расскажите ей. Пусть знает.

…Крик связного:

— Товарищ лейтенант, тревога! Форма два! К штабу!

Прыгаю в бронетранспортер. Следом за нами идет радийная бронемашина. На ходу в мою машину прыгает Курнешов. На головном транспортере узнаю бритую голову адъютанта командующего. Это не пустяк. Василий командует:

— Расчехлить пулеметы… Приготовиться к бою…

Я влезаю в комбинезон, подпоясываюсь, засовываю рожки автомата в голенища. Вынимаю карту:

— Куда едем?

— Высота 308,6. Правый сосед — Н-ская пехотная отступает… Надо остановить…

Курнешов часто дышит, и на лице его выступили красные пятна.

 — В крайнем случае стрелять придется, — говорит он, не глядя в мою сторону, и нервно приглаживает пробор.

Незнакомый холодок пробегает по телу.

Пулеметчик стал бледен как полотно. Привычным, но нервным движением он проверяет пулемет, и я замечаю, что правая рука его дрожит.

Высота 308,6. Каждые 100 метров бронетранспортер или бронемашина, а в промежутках гвардейцы, добрая треть из которых офицеры.

Стена ощетинилась пулеметами и автоматами.

А из деревни и рощи на противоположной высоте выбегают группы бойцов, несутся упряжки с артиллерией, конные и пешие.

Страшное зрелище.

К комбату подъезжает на «Додже» старик-генерал в сопровождении шести офицеров. Генерал без фуражки. Седые волосы, мохнатые старческие брови нависли над глазницами, и глаз почти совсем не видно.

Он крутит пуговицу майору и умоляющим голосом:

— Майор, голубчик, не стреляйте… ведь позор, позор-то какой… Я их сейчас сам остановлю… Ведь это и мои… — Крупные слезы катятся по сморщенному лицу видавшего виды генерала.

Майор стоит навытяжку, его слегка качает от напряжения:

— Товарищ генерал, как только ваши солдаты перейдут речку, по приказу я обязан открыть огонь.

Подлетает «Виллис» со знаменем дивизии. Генерал как мальчик прыгает в машину, и за ним его адъютант.

— Майор, прошу вас, не стре…

Подпрыгивая на кочках и чуть не выбрасывая сидящих, «Виллис» едет прямо к реке, за ним «Додж» с офицерами. Знаменосцы на ходу расчехляют боевое знамя. «Виллис» врезается в речку и застревает у противоположного берега.

Люди выпрыгивают из машин, бегут в сторону фронта навстречу своим солдатам. Над головой седого генерала зовет и рвется алое полотнище боевого знамени. Вот у знамени уже несколько сот человек, вот они разбегаются в разные стороны и поворачивают артиллерию, повозки кухни, солдат, слышны выстрелы.

Майор смотрит в бинокль.

— По-моему, пока только в воздух стреляют, — с облегчением произносит он.

В батальоне большое награждение. Вручает награды генерал. Офицеры по одному подходят к столу, поставленному под развесистым деревом. Гвардейское знамя батальона колышется от легких порывов весеннего ветра.

— Гвардии старший лейтенант Романченко, гвардии младший лейтенант Загайнов, гвардии лейтенант Вульфович, — вызывает начальник штаба, и офицеры рапортуют о прибытии для получения награды.

— Гвардии лейтенант Родионов, гвардии лейтенант Кожин, гвардии лейтенант Токачиров, гвардии старшина медслужбы Прожерина, — никто не выходит, и только командир части коротко отвечает:

— Погиб смертью храбрых…

Или:

— В госпитале.

— Гвардии старший лейтенант Хангени, — вызывает начальник штаба, и, твердо печатая шаг, Валентин походит к генералу.

— Гвардии старший лейтенант Хангени явился для получения награды.

— От имени… — начинает генерал… — и кончает: — Вы награждаетесь медалью «За боевые заслуги».

Сдержанный смех проходит по рядам батальона. Генерал недовольно хмурится и косит в сторону командира части. Затем взгляд генерала останавливается на груди Хангени, и он не может сдержать широченной улыбки. У Хангени уже было две медали «За боевые заслуги», эта оказалась третьей. Батальон грохочет от смеха. Генерал с укоризной смотрит на начальника штаба, но тот непонимающе пожимает плечами.

— Служу Советскому Союзу! — произносит Валентин, четко поворачивается, и только теперь мы видим его пунцово-красное лицо, но оно улыбается.

14 июня заговорил 1-й Украинский фронт. Идем в прорыв на Львов...

Июль — август 1949 г.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera