Сюжеты

«Здесь верят, что земля плоская. И меня уговаривают»

На арене — режиссер Василий Бархатов

Этот материал вышел в № 08 от 27 января 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Екатерина Васенинакорреспондент отдела культуры

Год России во Франции открылся в Ницце цирковым спектаклем «Аврора» по сказке «Спящая красавица». Фестиваль русской культуры, организовавший премьеру, за 11 лет снискал себе добрую славу. На «Аврору» приехало руководство ЮНЕСКО, был...

Год России во Франции открылся в Ницце цирковым спектаклем «Аврора» по сказке «Спящая красавица». Фестиваль русской культуры, организовавший премьеру, за 11 лет снискал себе добрую славу. На «Аврору» приехало руководство ЮНЕСКО, был замечен и глава думского Комитета по культуре Ивлиев.

«Это не сказка!» — сигналят афиши бродячего цирка-театра «Кракатук». Красавица разбужена принцем, одетым в цвета российского флага, который при небольших изменениях в костюме становится флагом французским. Директор «Кракатука», Карабас новой закалки Олег Чесноков заканчивал Стэнфорд: с ним работают отличники. На сегодня это 26-летний Василий Бархатов (еще студентом РАТИ начал работать в Мариинском театре и поставил там четыре оперы, а в этом сезоне выпускает «Летучую мышь» в Большом театре); балетмейстер Денис Бородицкий, звезда московского современного танца; художник Максим Исаев из питерского перформанс-театра АХЕ.

С ними — 40 гимнастов, акробатов, вольтижеров и танцоров. Многие лишь недавно окончили Государственное училище циркового и эстрадного искусства имени М.Н. Румянцева (Карандаша).

Упорство Бархатова заставляет труппу с утра до вечера репетировать сальто козлоногих сатиров на джолли-джамперах — пневматических ходулях, батутистов — прыгать с оркестровыми инструментами в руках, оперного певца — исполнять арию Папагено, стоя на гимнастическом шаре, и отрабатывать трюки на турниках и лонжах без страховки. Тяга цирка к уникальному и исключительному свойственна современности, где каждый должен владеть и акробатикой, и дрессурой.

«Аврора» еще полгода будет обкатываться по российским городам и к лету доберется до Москвы и Петербурга.

– Грань между театром и цирком стирали в 1910—1920-х спектакли Мейерхольда, Эйзенштейна, Фореггера. Сейчас — новый взлет интереса. Продюсеры видят коммерческий потенциал в сплаве умной режиссуры и экстрима. А чем вас заинтересовал этот синтез?

— Человек, которого я считаю одним из своих учителей, — Петер Конвичный. Он говорил, что в театр надо ходить, как на выборы. Что поход в театр — тоже акт гражданской ответственности.

Театр — живое искусство, не уловимое до конца ни видео, ни аудио. Ты можешь повлиять на зрителя: у тебя все происходит в реальном времени, а человек текуч и изменчив. Ты должен правильно этим воспользоваться и растормашить его.

Цирк я никогда не любил: одурелые тигры прыгают с табуретку на табуретку под страшный ор. Но мастер в РАТИ всегда рассказывал про другой цирк. Потом я посмотрел «Кракатук» Андрея Могучего, видеозаписи цирка «Дю Солей». Стало интересно. В драме, в опере, чтобы вызвать у зрителя острое ощущение, надо затевать невероятные смысловые танцы. В цирке для этого нужен трюк, одна секунда — как режиссера меня это восхитило. Взлетают в воздух Щелкунчик и Маша, и понимаешь: любовь. Экстремальная, как цирковой эквилибр.

— Ваш дядя (Александр Бархатов был пресс-секретарем генерала Лебедя.Е. В.и двоюродный брат — военные корреспонденты. В театре есть хоть что-то общее с их работой?

— Когда мой двоюродный брат попал с колонной под обстрел в Чечне, его группа, вместо того чтобы проследовать в укрытие, сняла репортаж. И телезрители вместо знакомого всем стендапа на фоне разрушенного здания увидели лежащего под бэтээром человека с микрофоном и с треском влетающие в грунт пули в полуметре от лица. Можно было аккуратно? Можно. Он не стал.

Мне маститые русские режиссеры не раз говорили: молодой еще, тратишь силы на все, убиваешься. Еще научишься беречь себя, понимать, где надо вкладываться, где не надо. Многое зритель все равно не увидит, не оценит.

Я не понимаю, зачем эти люди в театре. Им надо заниматься корпоративными вечеринками. Мне нравятся люди, которые работают на полную мощность. Я не знаю технологий самосбережения.

Мои ровесники часто хотят все и сразу. Если не все сразу дали — то и руки опускаются. Этот подход мне чужд.

— Вы вольно обращаетесь и со сказкой Перро, и с пьесой Шиллера в недавно вышедших «Разбойниках» в Театре Пушкина, но очень бережны к музыкальному материалу. Ваш рецепт кроя классики?

— В «Разбойниках» я сократил только повторения, в романтической традиции примерно один и тот же текст вкладывается в уста разных персонажей. Шиллер, мне кажется, был не против.

«Разбойники» были для меня первым опытом в драме, и я понял, что пьеса более беззащитна, чем опера. В опере всегда есть жесткая конструкция музыкальной партитуры. Пьеса не может себя так защитить, и ее переписывают как хотят.

— Главная метафора в «Авроре» — сон. Спит дева в стеклянном гробу на тумбах из толстых книг. Спит лес. Всех умеет разбудить только принц-гимнаст в костюме цвета российского флага…

— Мне интересна спящая красавица как психотип. Это типичная модель поведения современной девушки…

— Страны и Родины?

— Это не мои масштабы. Давайте с девушками сначала разберемся.

В книге Эрика Берна «Люди, которые играют в игры…» есть раздел про психотипы: люди повторяют своей жизнью сюжеты сказок. Вот спящая красавица: ничего не делает. Никого не обидела. Даже усыпил ее некто. Девушка спала и снова ничего не делала. Пришел принц, поцеловал, замуж взял, и живет она счастливо. Лежать, спать, не предпринимать никаких телодвижений — удивительная ролевая модель, в успешности которой я пытаюсь разобраться.

Сюжет аутентичной сказки, еще до записи Шарлем Перро, — радикален. В лесу спала девушка. Проезжал король. Видит: лежит девушка, не шевелится. Воспользовался. Поехал дальше. Дома затосковал. Приезжает назад в лес — барышня проснулась, живет с тройней от него. Спящее туловище родило во сне тройню, дети ползали вокруг матери, и однажды один из младенцев, перепутав грудь с пальцем, высосал кончик веретена из пальца. Мама проснулась. Восхищаюсь этим драматургическим ходом.

Мне всегда казалось, что феи дарят Авроре ерунду. Гости в первом акте дарят полезные вещи — лыжи, микроскоп. Феи дарят умение играть на всех музыкальных инструментах, ум, красоту, грацию — льют воду. Наливается гиган-тская банка воды, в которой потом Карабосс топит Аврору. Мол, лучше бы подарили игровую приставку, платье или просто денег дали.

Это — про сегодня, про непонимание ценностей, которые нельзя потрогать. Вот Карабосс: она хоть научила прясть — реальное ремесло.

Принцы не очень хотят будить красавицу. Их насильно запихнули в банку и сказали: вы должны себя попробовать. Просыпается спортивный интерес: у кого получится? Пойду разбужу и женюсь на «слабо»! А у меня денег больше, я на турнике могу провернуться, я пою, стоя на шаре, а я танцую нижний брейк в воздухе, раскачиваясь на цепях… Девушка в это время делает вид, что спит. Только у последнего есть искреннее желание ее разбудить, поцеловать.

— И он совершенно случайно облачен в костюм российской государственности…

Интерес к психологии не отменяет вашей любви к немецкому театру?

— Я вырос на видеозаписях спектаклей немецких режиссеров. Я люблю образованную немецкую публику. Мне приятно сидеть между старушкой в бриллиантах и проколотым пирсингом во всех местах тинейджером. В конце старушка и тинейджер одинаково кричат «бу», хлопают или визжат.

— А нашу публику вы не понимаете?

— Как раз понимаю. Людей, которые способны воспринимать театр, мало. Поэтому мы устраиваем комичную общественную дискуссию «Нужен ли России «Воццек» в Большом?». Наша публика образовываться не хочет, но она и не виновата. Патрис Шеро полвека назад поставил «Кольцо Нибелунгов» и положил начало новому языку оперы. А у нас, стоило Чернякову поставить «Китеж», как тут же закричали, что в России век Февронии в кроссовках прошел. Несчастная публика! Ей говорят: идите смотреть современные спектакли, но знайте, что Россия это уже переросла.

Мы рассматриваем себя в контексте российского театра или мирового? Мы в России перескакиваем очень важные ступени развития и допускаем пробелы в образовании. А надо иногда сажать зрителей, как в фильме «Заводной апельсин»: привязывать и открывать глаза с помощью специальных приспособлений. А то не останется ничего, кроме лени и привычки к легкоупотребимому искусству.

— Что обижать публику? Премьера «Авроры» прошла в Ницце при полных залах. Потом гастроли в Вятке — не менее горячий прием. Иллюзион и акробатика, скрепленные сказочным сюжетом, — вот оно, соборное начало современного театра.

— Например, в опере «Бенвенуто Челлини» произошла очень российская история — по отдельности судили три факта: Вася Бархатов — молодой выскочка, Гергиев сошел с ума и пригласил Сергея Шнурова, матерщинник переступил порог академического театра. Никто не оценил спектакль.

В российском театре до сих пор верят, что земля плоская. И меня уговаривают жить в условиях плоской земли.

Я начал репетировать «Летучую мышь» в Большом. Посмотрел все мне доступное и понял, какая беда в России произошла с «Мышью». Она идет в главных оперных домах мира, а у нас вопрошают: «Как Большой скатился до оперетты?», хотя музыка Штрауса в «Летучей мыши» — великое симфоническое произведение. А у нас — да, числится низким жанром.

Мы год проводим кастинг по Европам и Азиям, ищем людей, которые поют партитуру правильно, на хорошем немецком: качество языка — требование швейцарского дирижера Кристофа Маттиаса Мюллера. Для меня важно, чтобы это было первое в России музыкальное прочтение «Летучей мыши» в оркестровом качестве. Главное — показать музыку. В этом мой радикализм.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera