Сюжеты

Большая прогулка под стук колес

Наш спецкор Виктория Ивлева взяла сыновей и показала им Россию: от Москвы до Владивостока

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 14 от 10 февраля 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Виктория Ивлевафотограф, журналист

 

Прогулка — проходка от нечего делать, для отдыха, для забавы. Толковый словарь живого великорусского языка В.И. Даля 27 июня. Поезд «Россия» Ну вот, почти вся российская история и ее персонажи остались позади: ровесник моего младшего сына...

Прогулка — проходка от нечего делать, для отдыха, для забавы.
Толковый словарь живого великорусского языка В.И. Даля


27 июня. Поезд «Россия»

Ну вот, почти вся российская история и ее персонажи остались позади: ровесник моего младшего сына Алексей Романов, расстрелянный и сброшенный в шурф под Екатеринбургом, красноярские титаны Василий Иванович Суриков и Виктор Петрович Астафьев, Верховный правитель Сибири адмирал Колчак, закованные в кандалы декабристы, возки и кибитки спешащих к ним жен, сосланный в далекий гнилой Акатуевский рудник любимый декабрист Лунин, ушедший в третье измерение бурятский далай-лама Итигэлов, строители «Красного Сиона» — Биробиджана (будущие безродные космополиты) и даже настырный вологодский крестьянин Ерофей Хабаров, ставший купцом и землепроходцем, — все вместилось в двадцатидневное путешествие по временам и пространствам Отечества.

Что из этого останется в головах детей, как преломится, аукнется, отзовется — гадать бессмысленно…

Пока что нам остается еще девятьсот километров железной дороги и гениальный Поэт, проделавший этот свой последний земной путь в дощатом вагоне НКВД.

Много лет назад, во время моего путешествия по Транссибу, я знала только про Поэта и почти ничего — про путь. У меня даже сохранился купленный у книжных барыг на Фонтанке его однотомник из серии «Библиотека поэта». Книга эта без переплета и не сброшюрована, потому что ее выносили из типографии знакомые барыгам метранпажи, прибинтовав листы к животам. В предисловии было скромно написано: «В 1937 году оборвался творческий путь Мандельштама. Поэт умер в начале 1938 года». Автор предисловия украл у Поэта почти год жизни — на самом деле Осип Эмильевич умер 27 декабря в больничке пересыльного лагеря под названием Владперпункт у горы Саперной во Владивостоке.

Я показываю детям копию сводного списка арестованных, которые ехали в одном эшелоне с поэтом. Сто девяносто человек, от кого-то осталось только имя — Эмиль и профессия — кузнец…

— М-а-а-м, — ноют детки в ответ. — Ну мы же все это знаем. Ну не именно это точно, а вообще, как все было. И про Сталина все знаем. Ты не переживай, — добавляют они вполне утешающее и снисходительно.

«Отлично, — думаю я, — значит, какие-то мои мантры о цене свободы, силе и смысле слов и роли некоторых личностей в истории уже вбиты по шляпку в их замечательные светлые головы. Отлично!»

В шесть часов утра мы выходим из поезда «Россия» на пустынную платформу Владивостокского вокзала. Внешне вокзал очень напоминает Ярославский в Москве — тот самый, с которого мы уезжали. Это придает нашему путешествию полное ощущение законченности. На стене вокзала висит огромная безликая карта России с черной, жирно прочерченной линией от Москвы до Владивостока.

— Ух ты, круто! — восхищенно говорит кто-то из нас, и мы даже замираем перед картой, вдруг наглядно ощутив и длину нашей долгой горизонтальной страны, и размеры собственной прогулки по ней. И такое у нас чувство было — ну не то чтобы Егоров и Кантария у стен Рейхстага, но что-то сродни. Короче, «Дошли!»

Была суббота, людей на улицах еще не было, у вокзала томились ярко-желтые, как в Нью-Йорке, такси.

Владивосток стал седьмым большим городом на нашем пути. Во всех предыдущих можно было почти безошибочно проложить примерно вот такой маршрут: ж. д. вокзал — улица Ленина (Кирова) — пл. Калинина (Дзержинского) — пер. Карла Маркса (Розы Люксембург/Карла Либкнехта) — проспект имени героев Третьей пятилетки (Тракторного завода/ Инструментальщиков/Великого Почина) —  пл. Пушкина — автовокзал. Страна с такими названиями улиц должна называться не Россия, а как-то по-иному, ну, там, например, Советская Федерация или Российский Союз… Владивосток же для любого, приехавшего сюда на поезде, начинается улицей Алеутской. «А-ле-ут-ска-я», — произношу я с удовольствием, и в воздухе сразу пахнет океаном и путешествиями. Главная улица Владивостока называется еще лучше — Светланская, и это имя не любимой женщины губернатора, а русского корвета, кинувшего когда-то якорь в бухте Золотой Рог.

Благодаря пируэтам и извивам бухты, глубоким заходам воды в глубь суши и долгим языкам земли, вытянувшимся в воду, город и океан существуют неразделимо. Владивосток как бы стоит на слиянии двух бездн, двух просторов: слева — бездна суши, называемая Россией, справа — великая бездна Тихого океана. Ощущение моря есть во Владике всюду, и даже на кафельных плитках в подземных переходах изображены якоря, компасы и секстанты… Здесь много памятников морякам, ушедшим в океан и никогда не вернувшимся обратно. Вот надпись на одном из них: «4 января 1905 года создано первое соединение подводных лодок России на Тихом океане. В феврале они впервые вышли для несения дозорной службы. Самим фактом своего существования подводные лодки снизили угрозу нападения на Владивосток в период Русско-японской войны. Они были первенцами подводного флота России! На них служили мужественные люди! Честь им и слава!»

Океан ли, раскидистые ли сопки тому причиной — но во Владивостоке нет ощущения зажатости мегаполисом, наоборот, простор окружает тебя. Мы взбираемся все выше и выше по удивительному после ровных российских городов многоступенчатому Владику, дома под нами похожи на крыши голубятен, сверху открывается широкий вид на бухту, прячущуюся в тумане, а в воздухе стоит такая особая водяная взвесь, которая бывает только в городах у моря. Ребята мои совершенно не были готовы к городу, вольно раскинувшемуся на холмах, и, в оцепенении от счастливого безделья, получают полное удовольствие от нашей неспешной расслабленной прогулки по пустынным утренним улицам. Перед нами дорожный указатель. Дорога направо ведет на проспект Красоты…

Вниз с сопки мы скользим на фуникулере. Стоимость скольжения — пять рублей в обмен на розовый билетик с портретом вагончика и тонко прорисованной надписью наискосок.

Откуда-то из подворотни вдруг появляется давно небритый, почти бомжового вида товарищ. Что у него более помято — лицо или джинсы — сказать затруднительно. Какое-то время он идет наравне с нами, потом совершенно неожиданно спрашивает:

— А у вас камера сколько пикселей?

Я отвечаю.

— Я так и думал, я тоже был фотографом, — удовлетворенно говорит он и уходит в другую подворотню.

Потом нам встречается еще один похожей помятости человек, который тоже оказывается любителем фотографии.

— Меня зовут Саша, — говорит он безо всякого предисловия. — Сфотографируйте меня. Просто так, чтобы у вас было на память.

И мне совершенно по-детски становится приятно, что Саше ничего не надо взамен.

Наши полтора дня во Владивостоке мы питаемся в столовой под названием «Копейка» на Светланской. О, «Копейка»! Мы поем славу тебе и твоему неизвестному хозяину, а уж мы-то знаем предмет разговора. Стоило пропереть через всю страну, чтобы на другом ее конце встретить наконец-то совершенно европейскую, вкусную, удобную, вежливую и недорогую закусочную! Круглосуточная «Копейка» вошла в нашу жизнь часов эдак в семь утра, и именно с нее, пожалуй, и начали мы понимать, что оказались в цивилизованном и уважающем людей пространстве.

Я не знаю, что люди обычно делают во Владивостоке. Мы — так просто балдели, мы растеклись как медузы, как манные каши, стали такими придурковатыми путешествующими иностранцами, существующими в полной уверенности, что их все любят и везде ждут. Владивосток, единственный из больших городов, дал нам такую возможность полностью.

Владивосток дал детям и возможность пошвырять камешки в Тихий океан на пустынном городском пляже с мозаичными скульптурами каких-то черепашек и камбал и ржавеющим плашкоутом с надписью «Лилия. Китайская кухня». Классно жить в городе, где прямо из центра можно шагнуть в океан…

Меня лично еще очень порадовала местная уличная реклама: в ней почти напрочь отсутствовало жлобство, зато очень часто присутствовал какой-нибудь языковой финт типа названия палатки с блинами «Подкрепышка», рекламы такси «Пора выдвигаться», с большим тщанием расклеенной по спинкам сидений в троллейбусе, или щитов с надписью «Говори свободно!» Это про курсы английского языка.

В конце дня мы попадаем в краеведческий Музей имени Арсеньева, экскурсовод говорит:

— Мы уже закрываемся, но я задержусь, чтобы вам побольше показать.

И берет у смотрителей ключи, и проводит нас по всему пустынному музею, рассказывая про нанайских охотников, набивавших широченные котлы шкурками соболей для продажи, и про крестьян, ехавших сюда за счастьем с левобережной Украины (путь они проделывали в этом стремлении к счастью умопомрачительный — на кораблях вокруг Индии), про первого гражданского жителя Владивостока купца Якова Лазаревича Семенова, сделавшего для молодого города столько, что в его честь была названа улица, и, конечно же, про мальчика Юлика, родившегося в доме за углом и ставшего голливудским актером и оскароносцем Юлом Бриннером. Под конец экскурсовод отводит нас на последний этаж, на божественную выставку, сделанную из книги воспоминаний Элеоноры Прей, американки, прожившей во Владивостоке 30 с лишним лет. Это было на рубеже веков. Миссис Прей написала отсюда более двух тысяч писем, нежно заметив в одном из них: «Жить здесь легко и приятно»…

В общем, мы все четверо в этот город влюбились, втрескались мы во Владивосток по уши; и, как это часто бывает, когда абсолютно по уши, объяснить точно за что, разложить любовь по полочкам я не могу. Genius loci (гений места) здесь такой, что не хочешь, а влюбишься.

28 июня. Владивосток

Мы ночуем в месте необыкновенном — на полу второго этажа мастерской скульптора Ненаживина. В мастерской идет ремонт, все раскурочено и покрыто слоями беловатой пыли, ненаживинская жена Нина Ивановна греет воду для чая на плитке, на самого Ненаживина пару дней назад напали на улице какие-то уроды, он плохо себя чувствует, лежит, но нас встречает весело и даже восхищенно:

— Ну вы, братцы, такую дорогу все-таки осилили!

Мы-то понимаем, что доехать — пара пустяков, и молодец здесь он, не отказавший нам в ночлеге. Вернее даже, постановивший, когда я позвонила из Москвы:

— Приедете во Владик, доедете до улицы Русской, мы тут все и живем, и больше никуда ходить не надо!

Ненаживин — автор владивостокского памятника Мандельштаму. Пока Антон, Филипп и Игнат завороженно ползают по мастерской, стараясь не задеть скульптуры, и выглядывают что-то на огромных деревянных досках с фотографиями и эскизами, Ненаживин говорит:

— Я влюбился в Мандельштама беззаветно. Понимаешь — без-за-вет-но! Я в нем почувствовал птичий характер, читал его стихи, и мне казалось, что я слышу, как он строчки выкрикивает. Потом уже узнал у Надежды Яковлевны, что он и голову задирал по-птичьи…

Первый, гипсовый, памятник Ненаживин сделал еще в восемьдесят пятом году, и долгие тринадцать лет его можно было увидеть только во дворе мастерской, где и сейчас стоит один из вариантов отливки. Потом памятник установили в небольшом сквере, потом ему стали мстить, дважды изуродовав с тупой бессмысленностью, и теперь уже третий по счету памятник стоит в сквере Университета экономики. «Сквер» будет сказать не совсем правильно, скорее, это очень небольшой ботанический сад, где каждое растение имеет табличку с названием. К Поэту ведет аллея, на которой растут ясень, тополь, жимолость и бересклет. Отсюда не хочется уходить, а хочется смотреть на Поэта и читать стихи. Мои дети, правда, это делать отказались наотрез.

На месте же больнички, где Мандельштам умер, стоит жилой дом. Я там не была, и мне неизвестно, знают ли жители дома, что здесь было раньше.

28 июня. 13.00

Мы уезжаем в настоящий тропический ливень — когда не струи воды, а почти непроходимая стена. Я такие помню только по Африке. На автовокзале с плаката на стене весело лыбятся семеро парней в банданах, увешанные калашами. Плакат называется «Достойный выбор» и приглашает служить по контракту в войсках Северо-Кавказского военного округа.

— А почему бы, собственно говоря, и нет, — говорю я себе, подавив какие-то совсем другие движения души. Про то, что приморцев в Чечне погибло больше, чем в Афганистане, я узнаю много позже. Мои московские дети не обращают на плакат никакого внимания…

Последнее, что я вижу через залитое дождем стекло маршрутки, — перечеркнутый дорожный знак «Владивосток» на выезде из города. Дальше до самого аэропорта — сплошная ливневая стена.

Прогулка закончена. Девять часов полета — и мы приземлимся в Домодедове.

1 февраля. Москва

Сейчас, через полгода после путешествия, я спрашиваю у них — что, что запомнилось? И двое старших, не сговариваясь, отвечают: чувство расстояния, которое не даст никакой самолет, простор и бесконечная дорога. Младший выдыхает: «Владик…» Потом, вроде как извиняясь, начинает нанизывать: «…И Акатуй, и Леша Тарасов в Красноярске, и Коляда со своим театром, и дом тети Лены в Иркутске и… — останавливается и добавляет: — Нет, все-таки Владивосток!»

 

Окончание.
Начало — см. «Новую»  № 125, 126, 131, 132, 139 за 2009 г., № 1, 2, 11 за 2010 г.

P.S. Большая прогулка под стук колес заняла двадцать один день, тринадцать часов и пятьдесят восемь минут. Мы проехали девять тысяч двести восемьдесят восемь километров. Это чуть больше четверти экватора или пятнадцать путешествий из Петербурга в Москву.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera