Сюжеты

Хляби людские

Биатлонный спринт стал вызовом для чемпионов. Его приняли не все

Этот материал вышел в № 17 от 17 февраля 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Спорт

Сергей Соколовзамглавного редактора

Четыре года ты готовился к этому дню. Твое тело стало совершенным, эмоции были уничтожены, сердце стало стучать в специально натренированном ритме или вообще — не стучать, если надо. И настал миг великой победы: ты к ней готов и только ты...

Четыре года ты готовился к этому дню. Твое тело стало совершенным, эмоции были уничтожены, сердце стало стучать в специально натренированном ритме или вообще — не стучать, если надо. И настал миг великой победы: ты к ней готов и только ты ее достоин: соперники — ничтожества по сравнению с идеальной машиной — тобой.

Так мог думать каждый из тех тридцати, кто был не просто достоин, а должен был стать Первым.

А получилось… Ну как если бы на ваш свадебный стол, готовый к приему гостей, внезапно упал огромный кусок штукатурки.

Повезло только первой десятке… В которой из этих тридцати совершенств оказался лишь тяжко простывший перед самым стартом норвежец Свенсон. Так с открытым ртом — потому что трудно было дышать — и докатился до серебра.

По поводу всех остальных больше часа хохотала, изгалялась природа, вбивая дождем вперемешку со снегом в холодную вязкую жижу всю их прошлую жизнь, мечты и стремления, удачи и поражения… Превращая в жестокий фарс, в комедию положений, в эксцентричную клоунаду попытку этих сильных людей доказать свое право быть Первым.

Притихшие и промокшие трибуны молчали, будто присутствовали на грандиозных похоронах; тренеры не пытались бежать вдоль того, что называлось лыжней, и подгонять, советовать, поддерживать… Винсент Жей, ставший олимпийским чемпионом лишь только потому, что стартовал одним из первых, был тих и печален, избегал телекамер и с каким-то недоумением смотрел на поздравлявших его. Ему не могло быть неловко, ему не в чем было себя винить, он честно бился, но он все понимал…

То, что он — мало кому известный француз, достиг высшей спортивной вершины, стало ясно уже в первой трети гонки, когда великие и совершенные были смыты неумолимым дождем и раскатаны по коварной трассе Уистлера, как рыжие клоуны.

Австрийцы, немцы, французы, россияне, норвежцы, для которых дорога на подиум уже давно протоптана и обихожена, зарывались в мокрое снежное крошево. Многократные чемпионы, звездные новобранцы, терпеливые работяги типа поляка Сикоры, которым тоже иногда удавалось стать Первыми, — уничтожались один за другим: выбиваясь из сил, сбивая дыхание, сгибая палки в дугу, пытались бежать, но получалось только идти, с чавканьем выдирая лыжи из отвратительного болота. Измученные, они подходили к огневым рубежам, пытаясь смирить гнев, успокоить сердце и дрожащие от напряжения руки… Великий Бьорндален гипнотизировал, холодно и отрешенно, черные глаза мишеней, не отрываясь, разглядывал их, как киллер жертву. Но только жертвой на этот раз оказался он сам. Пули выбивали белые брызги из «молока», и достойные быть Первыми уходили на штрафные круги, подвергая себя дополнительному издевательству… А их продолжало давить стеной из дождя и мокрого снега.

Я смотрел на эти искаженные немым вопросом («ну как же так?») лица и чувствовал, что Тем, Кто Должен Быть Первым, хотелось орать, ругаться, богохульствовать, поднимать лыжные палки к небу в надежде достать и прот-кнуть ненавистные тучи. Но с каждым метром, отвоеванным у издевающейся над чемпионами природы, все больше и больше потухали глаза, а маска злости превращалась в гримасу отчаяния — добраться до финиша, только добраться, докатиться, доползти, дошевелиться…

И когда уже проиграно было все, когда места великих в первой двадцатке позанимали те, кто ранее не выбирался дальше 60, когда от бывших сверхлюдей остались лишь изможденные силуэты, — дождь кончился. Будто кто-то решил довести жестокую игру до окончательной степени издевательства.

Это не было даже лотереей, в которую иногда из-за ветра или тумана превращается биатлон, это была какая-то чудовищная ломка решивших стать Первыми… Железный и неумолимый каток, который давил под своими мокрыми гусеницами контрафактные надежды на совершенство. Такая греческая трагедия с застывшим хором из зрителей…

С финиша уходили молча. Не было уже ни удивления, ни отчаяния, ни злости… Многие, как казалось, вовсе даже не хотели пересекать эту красную черту. Но не все…

…Только не сорокалетний норвежский Краб — неудачник последних лет и блистательный чемпион прошлого Халвард Ханеволд. Он, стартовавший в седьмом десятке, когда уже всем все стало понятно — можно было плюнуть и сняться с соревнования, несся по жидко-вязкой субстанции с остервенением камикадзе, вгрызаясь конечностями, как клешнями, в подъемы, не отдыхая на спусках, оставляя позади изумленных коллег по несчастью, будто там, за финишной чертой, решался вопрос не о том, будет ли он 25-м или 47-м, а о восстановлении некоей высшей, не поддающейся спортивной статистике справедливости… И кажется мне, что где-то там, где придумывают все испытания, уже отливают золотую медаль тому, кто должен быть Первым, им не стал, но не сдался…

Да, можно говорить, что нужно было прекращать гонку, что все это несправедливо, что у тех, кто должен быть Первыми, украли выстраданную ими победу, а у нас сперли праздник…

Но был Халвард Ханеволд. Были австриец Эдер, немцы Штефан и Бирнбахер, швейцарец Симмен и россиянин Шипулин… Которые приняли вызов, но не выиграли ничего, кроме права на чувство собственного достоинства.

И был капитан сборной Чудов, решивший, очевидно, что надрываться не стоит, бросил бежать и оказался в седьмом десятке — там, где главное не победа и даже не участие…

Эта разница человеческих потенциалов и превратила неудачную, глупую гонку в драму удивительной силы. И не так уж важно при этом, кто там занял первое место.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera