Сюжеты

Проповедник

Литовский священник спасал от смерти наших солдат и получил за это 10 лет лагерей

Этот материал вышел в Cпецвыпуск «Правда ГУЛАГа» от 24.03.2010 №03 (24)
ЧитатьЧитать номер
Общество

Алексей ПоликовскийОбозреватель «Новой»

 

Я помню его старое бодрое лицо так, как будто только вчера видел его. А это было несколько десятилетий назад. В литовской Паланге я вошел в католический храм в конце службы и увидел, что в боковом притворе небольшой кружок людей ждет...

Я помню его старое бодрое лицо так, как будто только вчера видел его. А это было несколько десятилетий назад. В литовской Паланге я вошел в католический храм в конце службы и увидел, что в боковом притворе небольшой кружок людей ждет чего-то. Все они были русские. Через минуту из дверцы в алтаре появился священник в черной сутане и с маленькой Библией в руках, которую он, однако, ни разу не открывал во время проповеди. Все цитаты он говорил на память. Он начал проповедь тем ясным, плавным и простым русским языком, который сразу вызвал у меня мысль о гимназии Иннокентия Анненского или даже лицее Пушкина. Он говорил на каком-то особенном, правильном и живом русском языке, который так прекрасно подходил для того, чтобы излагать на нем историю Иисуса и апостолов.

Это был отец Станислав Кишкис, литовский священник, который в самой середке брежневского века на свой страх и риск проповедовал на русском языке в католическом храме. Никакого разрешения ни от церковных иерархов, ни от совета по делам религий, ни от КГБ он не имел. У него была грузная, четырехугольная фигура и веселое лицо человека, который рад жизни. Эта радость, которую он излучал вокруг себя, меня удивляла и потрясала. И я, и многие люди вокруг меня жили тогда в сумраке тоски, в депрессивном тумане, а этот пожилой человек радовался, причем чисто и свежо, словно ребенок. Что-то до меня начало потихоньку доходить, и вскоре — мы уже были немножко знакомы — я спросил его: «Вы сидели?» — «Как же без этого!» — весело рассмеялся он.

В то время я больше спрашивал отца Станислава о Боге, чем о его жизни. Да он и не рвался рассказывать мне о своей жизни. Свою жизнь отец Станислав Кишкис, ныне имеющий почетное место в списке католических новомучеников России, излагал очень коротко. Он родился в Санкт-Петербурге в начале века и из тех времен вынес свой прекрасный русский язык. Он действительно учился в очень хорошей гимназии, только не в той, где директором был Анненский, а в Annenschule. Потом семья переехала в Литву. Молодой священник Станислав Кишкис был отправлен в Европу; побывал в Риме; проповедовал во Франции; и вернулся в Литву как раз к началу Второй мировой войны, чтобы в конце ее быть арестованным НКВД и получить 10 лет лагерей. Все это он изложил мне прямо на улице, светлым летним днем, стоя у храма, со своей всегдашней улыбкой на свежем и бодром лице.

Много лет спустя, уже после его смерти, я начал искать хоть какие-то материалы и воспоминания о его жизни. И нашел кое-что о том, что он делал летом 1941 года. В первый же день войны литовцы в Кайшадорисе с крыш открыли огонь по отряду красноармейцев, проходивших через город. Когда красноармейцы уже лежали на земле, литовцы вышли их добивать. Но их остановил священник Станислав Кишкис. Он встал между литовцами и ранеными и силой своего убеждения, авторитетом своего сана заставил их отступить. Раненых он велел перенести в здание гимназии. Вскоре он расширил свой госпиталь, приняв в него раненых из разбомбленного немцами советского санитарного эшелона. Он искал и нашел врачей. Он ездил в Каунас за деньгами для госпиталя. Он покупал медикаменты и инструменты для врачей. В самодельном госпитале отца Станислава Кишкиса летом 1941 года были десятки наших солдат и офицеров. От плена он их спасти не мог, а от смерти спасал.

Десять лет лагерей отец Станислав получил в 1945 году именно за то, что не спас советских граждан от немецкого плена. Срок отбывал в Инте. О первом сроке его почти ничего не известно, за исключением того, что этот жизнерадостный человек серел лицом, вспоминая об уголовниках; и еще я знаю, что они отняли у него по дороге в Воркуту бутылочку вина, припасенную им для евхаристии. «Я предлагал взамен все, что имел, лишь бы ее вернули. Признался, что я священник, пустил в ход все свое красноречие, лишь бы спасти драгоценное вино. «Блатняк» вернул мне бутылочку, а я поцеловал его…» — так он сам описывал эту сцену.

Выйдя из лагеря, недавний зэк отец Станислав занялся новым опасным делом: он летал из Литвы в Сибирь, где проводил много времени, разъезжая по поселениям ссыльных. На квартирах он служил тайные мессы. В деревне Тесеево он крестил 50 немецких детей и подростков, в деревне Чуриково днем и ночью принимал исповедь. Он был единственный священник на сотни километров вокруг. Из Красноярска он самолетом перелетел в Абакан, здесь забрался в кузов грузовика и 200 километров ехал до Тайшета. Там он крестил 10 детей и служил мессу. Этот спокойный, всегда улыбающийся человек крепкого телосложения и ровного веселого нрава передвигался по Сибири пешком, и в грузовиках, и на велосипеде, колеса которого накручивали десятки километров по бездорожью, проселкам и лесным тропинкам.

В письме сестре в Литву он писал: «Нахожусь недалеко от Иркутска. В моем «приходе» 4-5 тысяч литовцев… За время после выхода из лагеря… я предоставил следующие услуги депортированным: крестил 183 ребенка, венчал 67 пар, причастил 1250 человек… В службах участвовало 2300 человек. Нашей церковью был длинный 40-метровый коридор, где могли поместиться стоя 400 человек. Из-за этого приходилось повторять мессу два-три раза подряд»… Все это кончилось новым арестом и новым, на этот раз четырехлетним, сроком.

О втором сроке отца Станислава Кишкиса известно гораздо больше, благодаря тому, что он сидел в лагере вместе с Никитой Кривошеиным, который оставил о нем мемуары. Литовский священник был представлен внуку столыпинского министра третьим лицом — тоже, естественно, зэком — французской фразой: Permettez-moi de vous presеnter le chanoine Stanislav Kiskis. Там они работали на разгрузке вагонов и в перерывах между тасканием на горбу мешков вели беседы о Боге, смысле истории и основах мироздания. Как ни странно, в лагере отец Станислав умудрялся писать — он записывал молитвы на коричневой бумаге мешков из-под цемента. Неутомимая натура этого миссионера с бритой наголо головой и в кирзовых сапогах и тут давала себя знать: он ненавязчиво и как бы исподволь начинал беседы с грузчиками о самых простых вещах, но все самые простые вещи в его изложении вели к познанию мира и к Богу. Это я помню и из моих недолгих бесед с отцом Станиславом в мирной летней Паланге, так далеко отстоявшей от тьмы и ужаса лагерей. Я спросил его как-то раз о маленьких детях, которых убивали в немецких концлагерях. Узник советских тут же ответил мне, ни на мгновение не теряя своей легкости, уже возносившей его в небо, ни капли не сомневаясь, просто и ясно: «Невинные дети сразу попадают в рай». Это было для него очевидно.

Из всех событий его второго срока я тут расскажу только об одном. Его собеседник Никита Кривошеин, с которым он говорил в лагере и о догматах, и о канонах, и о соборах, и о святых, в бане проколол ногу ржавыми гвоздями. Началось воспаление. Грозила ампутация. Отец Станислав взял в каптерке свой чемодан, разбил его двойное дно и достал оттуда ампулы пенициллина, которые взял с собой в лагерь на случай крайних обстоятельств. Он отдал ампулы другу, и они спасли ему жизнь.

В годы, когда я общался с отцом Станиславом Кишкисом, он жил в маленьком литовском городке Стирняй. Я пытался понять, что он там делает долгими зимними вечерами, а он усмехнулся и ответил: «Немножко пишу. Немножко перевожу». В Паланге он жил в доме местного священника и купался каждый день, невзирая на погоду. Не без гордости он сказал мне, что делает 60 купаний за месяц.

В одной краткой биографической справке об отце Станиславе сказано, что он отличался «нескрываемой всежизненной русофилией». Каким-то странным образом годы, проведенные в советских лагерях, не убили эту его любовь к русской душе. Она, как и всякая любовь, никакой логикой не объяснялась. Я видел, что ему приятно говорить по-русски с русскими, приятно читать им проповеди, приятен вообще тот идеальный, круглый русский мир, который существует как-то вне нас самих, выше нашего хаоса, мата и бреда, как мечта и как образ. Что-то его влекло к этим грубым людям с детскими душами, к этим наивным горожанам, внимательно слушавшим его проповеди в пустом соборе, к этим изысканным философам, импровизировавшим свои системы мироустройства на лагерных нарах или в затрапезных кухнях брежневской глухомани.

Отец Станислав Кишкис был единственный в моей жизни человек, который знал ответы на все мои вопросы. И он говорил так, что я не мог не верить. Ни тот ужас, что он видел в лагерях и на пересылках, ни та животная грубость, с которой он сталкивался за 14 лет своих лагерей, ни те физические и моральные мучения, которые ему пришлось пережить в заключении, не могли потушить или хотя бы пригасить его свет. На его губах всегда играла — странное слово, но тут оно на месте — легкая улыбка. Он был крепок, и весел, и излучал свет. Я думаю, такой радостью светились лица первых христиан во времена Христа, которым грозили распятие или арена со львами. Я его вижу, как будто он и сейчас стоит передо мной в своей черной сутане и с маленькой Библией в руках, этот старый священник с бодрым румяным лицом и смеющимися глазами.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera