Сюжеты

Виктор Шендерович. «Операция «Остров»

Этот материал вышел в № 31 от 26 марта 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Виктор Шендеровичписатель

Глухие восьмидесятые, лихие девяностые и подлые нулевые… В мартовском номере журнала «Знамя» (№3/2010) выходит новая повесть Виктора Шендеровича «Операция «Остров». В мае «Остров» выйдет отдельной книгой в издательстве «Corpus». «Новая...

Глухие восьмидесятые, лихие девяностые и подлые нулевые… В мартовском номере журнала «Знамя» (№3/2010) выходит новая повесть Виктора Шендеровича «Операция «Остров». В мае «Остров» выйдет отдельной книгой в издательстве «Corpus». «Новая газета» публикует отрывок из повести.

Он хорошо выспался. Никаких муторных сюжетов, никакой тревоги и вины в мозжечке… Проснулся и лежал, глядя в светлый потолок, — здоровый, совсем не старый мужчина, предназначенный для жизни, свободный от любви и от плакатов.

Стараясь не расплескать это целебное ощущение, он мягко и подробно, без резких движений, прошел весь утренний курс: отстоялся под контрастным душем, расчесал пятерней волосы… Даже жвачка нашлась в кармане джинсов, вместо зубной пасты!

Он вышел на веранду. Черная аккуратная птица с желтым клювом порхнула с перил, с веранды соседнего бунгало кивнула женщина; в ногах у нее старательно ползал ребенок. За мохнатой пальмой поблескивало море — как будто никуда не отлучалось. «Жить можно, — твердо решил Песоцкий. — Можно!»

Он накинул майку и пошел на завтрак.

Арбузные куски надо брать с умом — из середки, чуть прелые, там самый сок. Манго — совсем немного, а то будет приторно. Хлеб следует прокрутить в тостере два раза, чтобы положенный сверху сдвоенный пластик сыра чуть расплавился и втек в поры. Всему вас учить.

«Основной контур, — нравоучительно говаривал Сёма, пододвигая юному Песоцкому варенье из апельсиновых корок (на них же он делал исключительной красоты водку). — Сынок, главное — основной контур! Воздух, сон, еда, питие, бабы. Остальное нарастет само».

Во всех пяти стихиях Сёма знал большой толк, но немножко лукавил насчет остального: ничего не само; на нем-то нарастало работой… Сёмой, по навечному приказу, звали его друзья всех возрастов, а для энциклопедий был он — Семен Иосифович Броншицкий, живой классик советской живописи, давно уж не опальный, хотя в юности нагорало по ехидной польской физиономии аж от Суслова.

Апельсиновое варенье, дача за углом от отцовской, клеенки на верандах… Какие компании собирались за теми клеенками, ух! Сёме было в те апельсиновые поры… сколько же? Песоцкий учился в девятом классе, стало быть, под полтинник было Сёме, сколько Песоцкому сейчас? Ну да, сейчас-то Сёме семьдесят пять...

Воспоминание о Сёмином юбилее оцарапало душу — с медленным ядом была эта цифра, не хотел Песоцкий ее вспоминать!

Вокруг завтракали и пытались кормить малых детей. Дети гулькали и роняли предметы. Вышколенная обслуга поднимала их с неизменной улыбкой. Под огромной террасой, лесенками спадавшей к морю, валялись собаки с лисьими вытянутыми мордами.

Песоцкий посидел еще, щурясь на море, и побрел в бунгало тем же маршрутом и образом, каким пришел: с закатанными джинсами, босыми ногами вдоль линии прилива. Сразу-то с утра не сообразил, что есть плавки, а ведь есть! Купил вчера от нечего делать. Вот сейчас в них — и в холодок мелководья… Нет, жить можно, можно!

Но воспоминание о последней встрече с Сёмой, догнав, накрыло его грязной волной.

Этой осенью Песоцкий с роскошным букетом приехал в галерею — поздравить старого художника с «тремя четвертями века», о которых случайно узнал из канала «Культура». Память о дачных клеенках и апельсиновом варенье залила мозги ностальгическим сиропом: захотелось сделать старику приятное, да и вообще... Себя как-то обозначить по-человечески.

Старик был удивлен и не счел нужным это скрывать. Как ногтем, провел линию меж собой и гостем, обозначая дистанцию.

— С папой-мамой его мы очень дружили, — поджав губы, пояснил Сёма какому-то седому оборванцу, прямо в присутствии Песоцкого.

«С папой-мамой? — чуть не крикнул от обиды Песоцкий. — А варенье? А альбом Сутина, подаренный на совершеннолетие? А письменное торжественное разрешение приходить в любое время дня и ночи по любому поводу? А ключ под промерзшим половиком?»

Лучшее, что случилось в юности, было эхом этого царского Сёминого подарка — плоского ключа от тайного бревенчатого убежища за углом от отцовской дачи… Юный Лёник уходил на электричку в Москву, но тайком возвращался с платформы боковой тропинкой. Возвращался — не один. Снег предательски скрипел на всю округу. Как он боялся, что ключ не откроет дверь! Промерзнет замок, сломается собачка... Но ключ открывал исправно.

Печка протапливалась в четыре дрожащих руки — ровные, саморучно заготовленные Сёмой полешки быстро отдавали тепло. Чайник со свистком, заварка и сахар на полке, сушки-баранки в пивной кружке, запотевшая бутылка в сугробе у водостока. В зашкафье — большая пружинная постель со стопкой чистого белья и запиской-приказом: «е...ь»*. Хорошо, что он зашел туда первым. Нежная, послушная, беспамятная… Было же счастье, было, держал в руках! Эх, дурак…

Водой утекли те снега — тридцать раз утекли и испарились; неприятно церемонный, стоял Сёма перед потяжелевшим Песоцким. Да никакой и не Сёма: Семен Иосифович Броншицкий, юбиляр. «Мало ли кто зашел поздравить, — говорил его притворно озадаченный вид, — двери не заперты, вольному воля…» Поклонившись, художник кратко поблагодарил нежданного гостя и, как бы что-то вспомнив, повел своего бомжеватого ровесничка в недра галереи.

Песоцкий и сам недурно владел этим умением — вывести лишних из круга общения, но с ним этого не делали давно.

Оставшись один, Песоцкий занял руки бокалом вина и пирожком и, стараясь следить за выражением лица, пошел, типа, прогуляться по выставке. Кругом ошивались Сёмины «каторжники» — бывшие политзэки, которых тот портретировал в последние годы. Уминали тарталетки либеральные журналисты. На крупную во всех смыслах фигуру Песоцкого посматривали с откровенным интересом: каким ветром сюда занесло этого федерала?

Общаться с ним тут никто не спешил, и более того, какой-то долговязый седой перец, чей либерализм выражался уже в перхоти, рассыпанной по плечам, уткнувшись с разбегу в Песоцкого, немедленно увел глаза прочь, а потом отошел и сам — вынул мобильный, скроил озабоченную физию и сделал вид, что разговаривает. На троечку все это было сыграно, только вот отпрянул он от Песоцкого с ужасом вполне искренним.

Федерал еще немного походил по выставке с закаменевшей мордой, выпил бокал вина, съел пирожок, нейтрально издали попрощался и вышел в мокрую тьму. Художник Броншицкий накренил вослед кряжистый корпус: честь имею, пан.

«Клоуны, — бурчал Песоцкий, шлепая через двор к казенному «мерсу» с водилой. — Назначили себя совестью нации и цацкаются с этой медалькой. Обгордились уже все». Но горько ему было, очень горько...

И теперь, в утренний туземный час, вспомнились Сёмины узловатые пальцы, пододвигающие ему, маленькому, апельсиновое варенье по клеенке, и горечь снова нахлынула и затопила незащищенный организм.

…Началось еще при Борисе Николаевиче — и не у одного Песоцкого: ближе ко второму сроку у всей интеллигенции, разом, случился подъем политического энтузиазма! Тот еще был энтузиазм — с холодным потом на жопе от перспективы увидеть Зюганова на Мавзолее. А реальная была перспективка, чего уж…

Энтузиазм стимулировали. Какая там коробка из-под ксерокса, господа! Чепуха это, краешек айсберга, о который потерся дедушкин «Титаник»… Сметы были такие — фирма Xerox замучается коробки делать!

Песоцкий, в те славные дни с перепугу покрывший страну предвыборными роликами повышенной душевности, своими глазами видел на столе у профильного министра, заведовавшего той агитационной лавочкой, проект заказа российской «оборонке» — на стаю дирижаблей, несущих по просторам Родины слова «Голосуй за Ельцина».

Летучая эта стая должна была мерно проплыть от Брянска до Владивостока, мерцая иллюминацией в темное время суток… Чистое НЛО. Чуть-чуть не срослось, спохватились в последний момент, решили: перебор, может сработать в обратку…

Чиновник задумчиво изучал смету, похожую на витрину со связками баранок; на безымянном пальце поигрывало кольцо сапфира. Прикид на министре тянул тыщ на десять баксов, и допустить поражения демократии он уже не мог.

Потом настали крепкие времена, и волноваться за исход выборов стало уже неловко. Зато патриотический баян можно было теперь рвать, не стесняясь, и если у кого оставалось стеснение, один взгляд на смету его преодолевал… И не надо воротить носы, господа: кто тут мать Тереза из присутствующих? Да, некошерно, зато как жирно! Веселее, господа, веселее. Баррель подняли, население «Аншлагом» ох...чили, пора о духовности подумать!

Кризисом лавочку еще не накрыло, нолей не жалели. Новый проект, кочном вспухший на Старой площади, назывался «Горизонты России». В прошлом разобрались, царей с генсеками, урод на бандите, по ранжиру расставили — пробил час заглянуть в будущее!

Заглядывать предстояло Песоцкому: вовремя прознав, он перехватил этот кусок у пары акул-товарищей. Креативщики у него были ребята из лучших, но, выдохшись в новогодних шахтах, болванку сварганили вялую — пигмалионы из них вышли, как из козла Плисецкая, а в марте надо было запускаться.

«Хватит маяться дурью, — приказал себе Песоцкий. — Взять у портье пару листов бумаги, пару коктейлей в баре, сесть в теньке и за час-другой все придумать! Давай, годар, включай свое творческое начало!»

Вместо творческого начала включилось воспоминание о последнем вызове в Администрацию, как раз по уточнению концепции этих долбаных «горизонтов». Бешенство одолевало Песоцкого от этих звонков: им делать не х..., а он дурью майся. День пополам, и башка закомпостированная.

Приехал, конечно, куда деться.

Велено было вписать «горизонты» в текущие нацпроекты. Администрация обматывалась напоследок триколором, чтоб уже было не различить, где она, а где Россия. «Давайте вместе пофантазируем», —предложил куратор и приятным голосом понес уже полную ересь.

«Кой черт фантазировать, — думал Песоцкий, рисуя ромбики на казенной бумаге, — к пятидесятому году по самую Удмуртию все китайское будет».

Он украдкой заглянул в темные печальные глаза и ясно увидел: все этот человек понимает. Дежурная тоска стояла в темных глазах и твердое понимание правил игры, впрочем, взаимное. Россия интересовала присутствующих как источник финансирования, и не до горизонтов, а вот как раз до конца финансирования.

Куратор говорил, Песоцкий кивал головой, тоскливо разглядывая божий день за казенной портьерой. Шансов прикинуться честным мечтателем у него опять не оставалось, это он сообразил сразу. Обмарается по полной.

А впрочем, пить боржоми было уже поздно.

* Здесь и далее — редакционная цензура

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera