Сюжеты

Жизнь дедка

Родина все ему простила – и три ранения, и концлагерь, и 22 года работы на шахте. Теперь вот, ко Дню Победы, даже гражданство должны дать

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 35 от 5 апреля 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Виктория Ивлевафотограф, журналист

 

Родина все ему простила – и три ранения, и концлагерь, и 22 года работы на шахте. Теперь вот, ко Дню Победы, даже гражданство должны дать

А что жизнь дедка? Жизнь дедка, можно сказать, почти удалась. На фронте был — живой остался, ранило, правда. Последняя рана совсем затянулась только через тринадцать лет после войны. Ну да ведь это не важно, важно — живой, а другой и без раны — да мертвый, бывало и так. В плен попал — опять живой остался, и даже потом не посадили, после плена-то. Сказали, Родина, мол, прощает тебя, Егор Семенов, крестьянский сын, что ты не застрелился смертью храбрых, а выбрал еще пожить и три года по лагерям канителился, да на бауэров немецких работал и брюкву одну с гнилой картошкой почти все время жрал, да крови из тебя в шталаге (лагерь для военнопленных — нем.) каждый день почти стакан выкачивали, чтобы вливать в солдат Третьего рейха, воюющих на Востоке, а ты отдавал эту кровь врагам, не сопротивляясь, — так вот, прощает тебя за все это добродушная твоя Родина. Иди, Егор Семенов, работай, продолжай социализм строить.

Освободили дедка англичане, и даже дали ему старую английскую форму и ботинки, а то он совсем в обносках был. Ботинки дедок потом продал на барахолке в Новокузнецке, у них к тому времени подметки уже почти отвалились.

Прямо перед освобождением жил дедок у хозяина на ферме под Гамбургом, занимался крестьянским трудом, мешки всякие таскал да за коровами следил. На ферме дедок даже немножко наедаться стал, а то в лагере-то он уже совсем почти дошел, в лагере брюкву и ту не давали, только муку с водой. Французы с бельгийцами, правда, посылки получали, так иногда и русских подкармливали. Дедок в карьере работал, но сил не хватало даже лопату поднять, как старики, немощные они были, из карьера наверх, только держась друг за дружку, выбирались, хотя дедку тогда едва-едва за двадцать годков перевалило.

На ферме же хозяева люди вроде неплохие оказались, даже предлагали навсегда остаться, но дедок так ответил:

— Я вот сейчас останусь, а потом Родину потеряю.

Нравы-то ведь тогда были не то что теперь.

По-настоящему воевал дедок недолго, всего с полмесяца, с 22 июня до 4 июля, стрелком он был в 230-м стрелковом полку на Белорусском фронте. За эти четырнадцать дней дедок и получил три своих ранения — сквозное навылет в грудь, потом в руку и ногу — из-за ноги-то он в плен угодил, тикать не мог, а в лесу уже немецкие разведчики были, ну и пришлось ему «хенде хох!» делать. Еще дедок получил отличную солдатскую медаль «За боевые заслуги». Медаль эта давалась лицам, «которые в борьбе с врагами советского государства своими умелыми, инициативными и смелыми действиями, сопряженными с риском для их жизни, содействовали успеху боевых действий на фронте». Медаль нашла дедка только в 1958 году.

Вот так.

Когда англичане всех, кто вокруг Гамбурга был, освободили, оказалось, что там много всякого пленного народа со всей Европы. Французы-то своих к себе во Францию сразу же на самолетах вывезли, ну а наших — и дедка в том числе — наших наши построили в колонны (до Советского Союза-то ведь далеко на самолете), и они обратно пол-Европы пешком прошагали до самой границы. Почти до тех самых мест, где дедок войну начинал. Только уже как победители шагали. То есть не вразброд, а ровными шеренгами, а впереди — Сталин Иосиф Виссарионович. Ну не лично, конечно, а огромный портрет, приколоченный к носилкам. И несли Сталина Иосифа Виссарионовича четыре человека сразу. И дедок нес, когда очередь его приходила, и месил дымящуюся и чуть живую Европу своими английскими ботинками. И так, меняясь, возвращавшиеся из застенков и плена пронесли приколоченный портрет все полторы тысячи километров. А перед ними на бричке ехала полевая кухня, чтобы достало у них сил на Родину пешком вернуться и Сталина на носилках доволочь…

— Дедо-о-к, — спрашиваю я, — а тебе война когда-нибудь снится?

— Снится, наверное, — отвечает дедок. — Иногда просыпаюсь и такое чувство, будто убивал кого-то во сне, а то знаю, что проснулся от страха, а вот что именно было — не могу понять. Наверное, война. Или лагерь. Когда на расстрел водили.

На расстрел дедка водили два раза. Верней, один раз водили, а второй — просто немец старый к дедковой груди наганчик приставил, бормотал-бормотал по-своему долго, а дедок стоял и слушал, что еще ему оставалось делать-то? Но немец не выстрелил. Вот когда водили — было пострашней. Поставили их всех в ряд по краю карьера, автоматчики с собаками сзади, ну ясно дело, конец пришел. Да только постояли они так минут пятнадцать, тут прибегает какой-то, поорал чего-то, и всех увели обратно. И больше дедка уже за всю жизнь ни разу не расстреливали. Опять повезло.

Продолжать строить социализм да Родине служить послали беспаспортного дедка в Кемеровскую область, на шахту в Таштагольский рудник, даже не дав заехать к родителям в Башкирию… Родина, хоть и сказала, что простила его, но все-таки предпочитала за дедком приглядывать — ну, конечно, не с охраной и вышками, а просто попридержала таких, как он, на шахте, вдали от людей.

И отработал дедок двадцать два года взрывником. И опять живой остался. Паспорт, конечно, через несколько лет получил, женщину хорошую встретил, с дочкой маленькой — тут опять дедку вроде как повезло, своих-то детей после плена Бог уже ему не дал. Ну, а потом уже и на пенсию вышел. И жена тоже вышла.

И вот тут-то вся канитель и началась, потому что решила дедкова жена, что все, хватит жить в холодной Сибири, а надо куда потеплей перебираться, чтобы садик-огородик свой, яблочки да вишни, и зеленая травка у дома чтобы появлялась в начале весны, и чтобы мальвы цвели выше штакетника, в человеческий рост.

Ну они и переехали на Украину, верней, в Украинскую Советскую Социалистическую Республику, потому что было это в самые застойные годы, а если точно — в 1980-м.

А в 93-м жена дедка умерла. И дедок решил обратно в Сибирь податься, в Анжеро-Судженск — там как-никак родственники жены жили, а сестра жены вроде бы даже на дедка виды какие-то имела — пенсия у дедка была хорошая, во взрывниках заработанная, он не пил, не курил и характером был покладистый, не забияка какой-нибудь.

Вернувшись, дедок перво-наперво получил российское гражданство, как по тогда действовавшему закону называлось — «в результате восстановления». И стал бы, может, жить-поживать в Анжеро-Судженске, да с жильем-то именно и не заладилось, отказался племянник его прописывать, да и все тут. Племянник был самый настоящий бандит, отсидевший по какой-то серьезной статье, и дедок сразу уразумел, что лучше не настаивать, тем более что настаивать он в силу своего характера и не умел.

Ну дедок покрутился-покрутился туда-сюда, да и поехал обратно на Украину в свой Иванков — это недалеко от чернобыльской зоны маленький такой городишко. Вернее, райцентр. Там у дедка оставался дом. В доме жила дедкoва приемная дочка с внучкой, это потом уже они на дедка вовсе наплевали, уехали в Петербург да с ним никогда больше не общаются. Ну да не про них рассказ, а про дедка.

В общем, стал дедок опять на Украине жить, уже российским гражданином. И раз он на что-то напоролся — то ли пенсию вовремя не получить, то ли дом не продать, то ли еще что, — и два, а тут кто-то и говорит, дедок, дак ты возьми украинское гражданство, легче тебе будет жить-то здесь. Не то что на Украине прямо уж невозможно иностранцу жить — возможно, и ничуть не хуже, чем в России, но человек простой, законов не очень знающий, обладает обычно какой-то слепой доверчивостью — скажет ему где-то кто-то что-то, он и верит. А то, что можно жить и без гражданства и иметь почти те же права и свободы, просто, допустим, оформив вид на жительство, это дедку никто как-то не подсказал. И дедок написал в российском консульстве отказ от российского гражданства и как-то довольно быстро и без затей получил украинское.

В Иванкове, вскоре после возвращения из России, произошла у дедка, может, самая главная человеческая встреча в жизни. Он познакомился с хрупкой старушкой с фиалковыми глазами. Познакомился — и больше уже не расстался. Старушка с войной тоже была накрепко связана: она была дочкой связной из партизанского отряда. Потом старушку угнали в Германию, там она в Трире на заводе работала, и номер у нее на спине был, а потом стала она учительницей немецкого языка. Старушка сейчас про дедка мне говорит так:

— Вика, Егорушка такой простой и сердечный человек, такой внимательный и деликатный. Все за меня делает, если я болею, так заботится обо мне. Он мое спасение, и я его обожаю.

Вот так вот и говорит: он мое спасение, и я его обожаю!

Фиалковым глазам — восемьдесят шесть, Егорушке — восемьдесят восемь…

В общем, решают дедок и старушка продать домик в Иванкове и вместе поселиться у старушки в ее маленькой квартире в Киеве, чтобы уже жизнь до конца пройти рядом. Да старушка не учла, что квартиру она завещала племяннику. Племянник с глазу на глаз дедку и сказал: на квартиру, мол, заришься, так ничего не получишь, никакой прописки тебе не будет и вали-ка ты, дед, отсюда на хрен. Старушка даже и подумать не могла, что дела так могут повернуться, она квартиру все своей по привычке считала.

А дедок крепко обиделся, и тут такая тоска по Родине его одолела — мочи не стало, как потянуло в Россию.

Близких-то родственников у него уже никого не было, приемная дочка не в счет, а у старушки была еще родня в Суземке, первой российской станции как с Украины ехать, вот они и решили, что дедок поедет в Суземку, а она будет к нему все время приезжать.

Дедок и старушка встречали меня на вокзале в Суземке прямо рядом со стелой с надписью «Россия».

— О, я так боялась, что не увижу вас, мой поезд обратно через полчаса, — сказала старушка. — Мне очень уж знать хотелось, кто приедет Егорушке-то помогать. Ну вот, теперь успокоилась, вроде по виду вы — женщина приличная. А Егорушка-то исключительный человек. Да вы сами увидите.
В Суземке жизнь дедка пошла вполне нормально, домик небольшой с огородом он купил, кошек завел — Машу да Люську, собаку Барса, пенсию свою стал получать, на шахтах заработанную, и даже соцработника к дедку прикрепили.

Одна только оставалась у дедка забота.

Приехав в Суземку, дедок уже буквально на следующий день пошел в ФМС выяснять по поводу гражданства. Встретили его любезно, да только сказали:

— Вы теперь, Егор Лаврентьич, должны получить разрешение на временное пребывание, потом вид на жительство оформить, ну а потом уже гражданство — в общем порядке, как все. Лет пять это всего и займет.

А дедок так глазами захлопал, зашелся от обиды и говорит:

— Да ничего я не должен, я ветеран войны…

Да только кто его слушать будет, дедка-то? Статья в Законе о гражданстве про ветеранов есть, и статья очень уважительная, отличная, честно скажу, статья. По ней ветераны войны принимаются в наше гражданство в упрощенном порядке, безо всяких там долгих предварительных проживаний в России, без деклараций о доходах, и даже знание русского языка для тех, кто спасал страну от фашизма, необязательно.

Хорошо ли эта статья закона работает — сказать не могу, в любом случае к дедку она больше никакого отношения не имеет, потому как дедок теперь для государства — «иностранный гражданин, ранее имевший гражданство Российской Федерации», и единственную поблажку, которую такие иностранные граждане имеют, — это сокращение обязательного срока пребывания на территории России (смотри, кто не верит, статью 15 Федерального закона от 31 мая 2002 года №62-ФЗ «О гражданстве РФ»).

Про таких граждан ФМС объясняет примерно так: «Не надо забывать, что гражданство — это устойчивая правовая связь гражданина с государством, и эта связь может длиться столько, сколько пожелает сам гражданин. Однако такой выбор не дает гражданину право изменять свое гражданство в угоду его прихоти или меркантильным соображениям».

То есть вроде как бы не было ни армии, ни плена, ни ранений, ни выкачанной в лагере крови, ни двадцати двух лет в шахте — ничего не было. То есть жизни, отданной стране, тоже вовсе не было, а были только прихоть и меркантильные соображения иностранного гражданина, которым дедок и числился-то всего пару лет.

И стал дедок ждать. И год, и второй проходит, а конца края не видать. Дедок, хоть и крепкий уродился, а стал побаливать и о вечности все больше задумываться. Тут старушка уговорила дедка написать письмо племяннику в Башкирию про то, как живет он в Суземке, ждет гражданства, боится из-за этого куда-то трогаться, а так-то бы хотел уехать на родину, поближе к родительским могилам, да там уже и помереть спокойно.

Племянник откликнулся, приехал в гости. У них-то в семье с войной вообще отношения необыкновенные, длилась война для них ровно полвека. Там ведь вот как получилось: на фронт пошел Петр, муж дедковой сестры Пелагеи, да и пропал без вести в 42-м году. Как и где его только не искали, по каким только архивам не лазали — все бесполезно, пропал, и сведений нет. Из-за этого «пропал без вести» племянник не смог стать военным, как хотел, — не взяли его в училище, вроде как пятно на биографии, так в те годы считали. Любую неясность всегда против человека истолковывали.

… А в 91-м году в Себеже под Псковом котлован для нового дома стали рыть, а там — кости. Оказалось — останки четырех советских солдат, у двоих медальоны на шее были, и вложенные в них полуистлевшие бумажки удалось прочитать. «Максимов Петр» значилось на одной. Так и выяснилось, что дед Петр погиб, пал смертью храбрых в бою с немецко-фашистскими захватчиками и перед Родиной ни в чем не виноват.

 Только военным его сыну уже поздно было становиться.

А вдова Петра, дедкова сестра Пелагея, дожившая до правды, горько так сказала:

— Петю нашли, и надежды больше нет. Так-то я каждое утро у окошка в избе садилась, молитву читала да за околицу глядела, все ждала, что он появится. Он высокий был, под два метра, издали его б видать было…

Ну, в общем, порешили они так: как дедок гражданство получит, так сразу дом продаст, к племяннику в Башкирию переедет, поближе к отца с матерью могилам. А потом племянник уже и самого дедка к ним в землю опустит, и к дедку будет приходить пару раз в год. Очень важно дедку знать, что кто-то приходить будет. А старушка будет приезжать на долгую побывку. И дедок к ней будет ездить — старушка уже со своим племянником договорилась, что не будет он дедка трогать, если просто в гости.

Ну вот, в конце июня будет семь лет, как переехал дедок в Суземку, купил дом и начал поход за возвращение гражданства. Соседки, что приходят за ним ухаживать, когда старушки нет, говорят:

— На что оно тебе, гражданство-то это, все ведь у тебя и так есть?

Не понимают они, что может быть просто обидно.

Сейчас дедок, можно сказать, почти на финишной прямой: документы его ушли в Москву еще прошлым летом. Москва же имеет право держать их целый год…

В феврале в жизни дедка появилась женщина, которая его в глаза никогда не видела и, наверное, не увидит, как и он ее.

Женщина эта — начальник отдела по вопросам гражданства УФМС по Брянской области подполковник Валентина Викторовна Вишнякова, внучка брянских и смоленских партизан, в далеком гражданском прошлом — проектировщица цирков с прозрачным куполом.

В телефонном разговоре Вишнякова показалась мне типичным милицейским служакой, а я ей, скорее всего, — вынюхивающим неизвестно что столичным зловредным журналистом, но мы все-таки договорились встретиться.

— Может, где-нибудь в кафе? — спросила я.

— Нет, — отрезала она. — Только в управлении. И с разрешения пресс-службы.

Пресс-служба не возражала.

Мы проговорили два часа, и я чуть не опоздала на поезд.

— Простите, — сказала она мне на прощанье. — Я сначала неправильно про Вас подумала.

— А я — про Вас.

Правильно про нее подумать, скорее всего, я и не могла, потому что Вишнякова — явление отдельное, может, и не чрезвычайное, но отдельное, начиная от идеальной совершенно не милицейской игольчатой стрижки а-ля ежик («Чернобуристо получается, правда?» — говорит она) и ярко-бирюзового намотанного вокруг шеи шарфа и заканчивая такими, например, ее словами:

— У каждого есть свой стаканчик жизни — наполняй его, и только от меня зависит, на плохое или хорошее я направлю данную мне энергию. Кто бы к нам ни пришел, моя первая мысль сразу: чем и как мы можем помочь? Всегда возникает обратное чувство к людям, Я совсем не умею быть равнодушной, я даже какую-то общность с врачами в этом вижу и ужасно радуюсь, когда находится путь к выздоровлению…

Каждый день Вишнякова ездит на работу мимо кладбища, на котором покоятся ее родители, папа уже давно, а маму она похоронила в октябре.

— Я после смерти родителей очень на многие вещи иначе смотрю, — говорит она. — Хрупкость мира ощущаю по-другому, да и собственную хрупкость тоже… Девятое мая — для меня лучший на свете праздник, всегда такой коктейль чувств в этот день, я в полном смятении бываю и реву с раннего утра, мне кажется, что я была там, на этой жуткой войне, и что она вошла в меня, пронзила — и осталась навсегда.

…А про Егора Лаврентьевича — из Суземки обратились что-то уточнить и сказали, что болеет он сильно…

(Я-то знаю, что в Суземской ФМС про болезнь дедка узнали от Фиалки, которая добрела до них через студеную зиму и обледеневшую бесконечную вокзальную лестницу в страхе за дедка и в надежде как-то ему помочь.

- Ну что же они Егорушку так долго держат-то! Нельзя ведь его столько держать, старый уж он больно… - всплескивалась Фиалка.)

— Я посмотрела: по документам формальный срок исполнения — 28 мая, не успеть, значит, до Дня Победы… трубку сняла, позвонила в ФМС в Москву. Там говорят: ну что мы, не люди, что ли? Тем более шестьдесят пять лет…

Я-то представляю, КАК она позвонила, КАК говорила срывающимся своим голосом, чуть не плача, КАК объясняла Москве про дедка.

До чего же замечательно устраивается в конце концов жизнь! Подполковник Вишнякова еще не подала рапорт об отставке, который она все мечтала подать, и позвонила в Москву, Фиалка, несмотря на мороз, добралась до ФМС, племянник в Башкирии комнату для дедка отдельную в доме приготовил, ждет его. И как необыкновенно удачно, что Победе — шестьдесят пять, а не шестьдесят три или шестьдесят семь.

Из Москвы ей перезвонили через пятнадцать минут, документы дедка были уже на какой-то последней проверке, ее еще чуть-чуть убыстрили, и дело Семенова Егора Лаврентьевича оказалось наконец-то в Комиссии по вопросам гражданства. Ближайшая состоится 13 апреля.

Кажется, День Победы дедок все-таки встретит гражданином России.

«Только бы дожил, — думаю я. — Только бы дожил. Только бы...»

На самом деле я подумала еще вот что: если бы мы были совсем нормальными двумя странами, если бы наши законы писались в пользу людей, а не им в укор, то жил бы дедок припеваючи, где хотел, гражданином той страны, которой хотел, платил бы налоги, получал бы пенсию, в общем, катался бы как сыр в масле, как какой-нибудь француз в Англии или немец в Испании.

Правда, тогда он бы ни за что не узнал, сколько хороших людей живет вокруг.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera