Сюжеты

Смоленск. После крушения

Наши корреспонденты передают с места трагедии

Этот материал вышел в № 39 от 14 апреля 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Политика

 

Последний путь президентского Ту-154 можно проследить невооруженным глазом: вот он коснулся елки — срезанные ветки лежат на земле, задел линию ЛЭП и потерял половину левого крыла, отломив верхушку березы. Чем ближе к месту катастрофы, тем...

Последний путь президентского Ту-154 можно проследить невооруженным глазом: вот он коснулся елки — срезанные ветки лежат на земле, задел линию ЛЭП и потерял половину левого крыла, отломив верхушку березы. Чем ближе к месту катастрофы, тем чаще обломки: куски бело-красной обшивки, заслонки шасси. Дальше, уже перед самым аэродромом, в желтой жесткой траве лежит отломившийся хвост.

На следующий день после трагедии, еще до расшифровки черных ящиков, следствие уже определилось с основной версией: ошибка пилота. Самолет пошел слишком низко: и за километр до посадочной полосы при требуемой высоте 60—70 метров он шел уже на 20. Что заставило пилота так снизиться, пока неясно. Но смоляне пилоту искренне благодарны: жертв могло быть гораздо больше. Самолет, критически снизившись, не рухнул на поселок перед аэродромом. И, уже падая, уже задевая деревья, прошел над вечно загруженной машинами улицей, выходящей на московскую трассу, миновал автозаправку.

«Тянул как мог, чтоб нас не угробить», — говорят в Смоленске, конечно, понимая, что и поселок, и автострада, и заправка были скрыты туманом. Но, видимо, признать, что их жизни тоже зависели от совокупных случайностей — слишком тяжело.

Все эти дни Смоленск жил слухами. Крохи официальной информации, просачивающиеся из-за оцепления, обрастали невероятными подробностями. Говорили, что фура МЧС, разворачиваясь, врезалась в смоленскую маршрутку и убила 11 человек. Говорили, что в гостиницу «Россия» должны приехать родственники погибших. И в гостинице, не дожидаясь официального подтверждения, тут же забронировали номера и развесили объявления на польском: «Регистрация», «Консультации», «Психологическая помощь». Выделили комнату для бесед психологов с родственниками: и психологи уже дежурили, то и дело заглядывая в какие-то методички.

Но главное: холл гостиницы был заполнен волонтерами: молодыми ребятами и девушками. Это были посетители Русско-Польского дома, студенты Медакадемии, проходившие стажировку в Польше, члены «Молодой Гвардии» — всего около 70 человек (часть уехала дежурить на вокзал Смоленска). Все они знали польский, должны были сопровождать родственников, переводить для них документы, возить их по городу. Ребята приготовились дежурить всю ночь и весь следующий день: запаслись термосами с кофе, бутербродами и русско-польскими разговорниками. Однако около 4 часов ночи велели «всем расходиться»: стало понятно, что родственники сейчас в Москве на опознании.

На следующее утро после трагедии работы на месте крушения продолжались. Оцепление так и не сняли. И к 11 часам к воротам аэродрома пришли, взявшись за руки, сорок измученных людей. Это была польская делегация, накануне приехавшая из Кракова на 70-летие Катынской трагедии: студенты и преподаватели Института национальной памяти (в авиакатастрофе погиб директор института Януш Куртыка), несколько школьников. Их сопровождал ксендз из смоленского костела. Один из охраняющих въезд на аэродром гаишников пошел «доложить руководству». Поляки стояли у ворот, ждали. Их тут же окружили журналисты. Преподаватель Института национальной памяти Матеуш Шпытма недоуменно оглядывался: «Я не могу давать комментарии. Потому что все совсем не так! Все совсем не правильно! Я знал половину погибшей делегации: депутаты Сейма, пресс-секретарь президента, мой начальник Януш… Мы ехали в Смоленск автобусом через Варшаву, и Януш встретил нас там. Говорит: «Не прощаемся, ребята, через сутки увидимся в Катыни». Я ничего не понимаю!»…

Делегация топталась у ворот еще минут двадцать. Потом вернулся милиционер и сказал, что ворота друзьям погибших не откроют. Поляки отошли в сторону, чтобы не мешать проезду техники, и у стены, огораживающей аэродром, хором прочитали «Отче наш» на польском и поминальную молитву. На словах «bądź wola Twoja jako w niebie tak i na ziemi» две студентки обнялись и разрыдались. Тут же, на траве около ворот, положили цветы и свечи. Школьники в форменных беретах приложили два пальца к козырьку. Затем лопатой убрали дерн и поместили кусок смоленской земли в металлическую капсулу, которую они отвезут в институт. Заплаканные студентки присели на корточки и начали ладонями собирать землю в пакетики. Потом сели в автобус и уехали обратно в Краков.

А журналисты — их было около 70 человек — остались дежурить на автостоянке перед воротами аэродрома. На пресс-конференцию Шойгу могли попасть только так называемые личники — пул МЧС. А к месту трагедии допускали только журналистов Первого канала, РТР и польское телевидение. Но в 14.30 остальных журналистов загрузили в автобусы и повезли на южный вход аэродрома — прощаться с президентом Качиньским.

После проверки металлоискателем нас загнали в небольшой загончик для прессы, огороженный полосатой лентой. Вдоль ленты выстроилась цепь ФСО. Журналисты вытягивали шеи, тщетно надеясь рассмотреть хоть что-то на месте трагедии более чем в километре от загона.

Маленький серо-голубой самолет из Польши, на котором тело Леха Качиньского должно вернуться на родину, уже стоял на взлетно-посадочной полосе. Польские летчики тоже вышли «постоять»: обнимают и гладят нос своего самолета. Рядом переминался с ноги на ногу польский караул. Около 70 российских солдат в слишком теплой для апреля парадной форме выстроились рядом. Ожидали прилета московского борта — премьер-министра Путина и посла Польши в России Ежи Бара. По части поля, отведенной для прощания, прошла цепь срочников из расположенной рядом с аэродромом летной комендатуры. Солдаты, наклоняясь, собирали в ладони мелкий мусор — ветки, травинки, камешки. Но ветер гулял по аэродрому и сводил их усилия на нет.

В 15.08 на аэродром прилетел борт из Москвы. Еще через полчаса, одновременно с машинами делегации, к польскому самолету подъехал катафалк с гробом президента. Гроб был закрытый. Загудели трубы военного оркестра. Пока гроб несли к самолету, музыка играла и играла. Путин стоял рядом с послом Польши. Его обычно неэмоциональное лицо выражало неподдельную скорбь.

Когда самолет улетел, Ежи Бар подошел поговорить с журналистами. Он долго и горячо благодарил правительство Москвы, разместившее родственников погибших в гостиницах, и оперативно сработавшее МЧС. Когда его спросили, как повлияет трагедия на отношения Польши и России, посол ненадолго задумался. Затем, тщательно подбирая слова, ответил: «Это абсолютно уникальная ситуация и для нас, и для России. Мы постоянно чувствуем помощь и поддержку российской стороны, они делают все возможное. Эта трагедия заставила нас — и Польшу, и Россию — почувствовать себя очень слабыми. Я думаю, мы пройдем через это — вместе».

Затем сотрудники ФСО начали загонять журналистов обратно в автобусы, но мы успели спрятаться за деревьями, тянувшимися вдоль взлетной полосы. Нужно было пройти более километра по обочине аэродрома. В стороне от взлетной полосы начиналась настоящая тарковщина. Холмы, заросшие сухой, не кошенной много лет травой, бессмысленные мотки колючей проволоки, ручейки, овраги, кучи мусора, кустарник, несколько заброшенных зданий. На стене одного из них — одноэтажном, кирпичном, без стекол — выгоревшая надпись: «Дембель-весна 84».
Ближе к месту катастрофы несколькими рядами стояли машины МЧС, прокуратуры и даже две «скорые». Без проблем проходим еще одно довольно редкое кольцо милицейского оцепления, и вот — самолет. Рядом несколько палаток оперативных штабов.

Бело-красные обломки, зевы турбин, металлическое месиво. Сразу стало понятно, почему спасти не удалось никого: самолет превратился в груду металла. Кусок самолета с шасси задран вверх, к небу. Гари на обломках не заметно: через несколько минут после крушения пожарные, часть которых располагается в 400 метрах, уже потушили начавшееся возгорание.

Рядом — в двадцати шагах от тела самолета — к приезду Путина и Ежи Бара построили небольшой деревянный настил и установили огромный розовый валун. Перед валуном уже мерцали свечи — как раз перед нами пропустили первую группу гражданских с цветами. За воротами уже образовалась целая толпа смолян с цветами. Но следователи сразу же попросили, чтобы людей больше не пускали.

Катынский мемориал казался удивительно тихим после рабочей суеты аэродрома. Людей немного. Сразу после ворот они поворачивают направо — к польской части захоронений.

Ангелине и Кате 13, семиклассницы, лучшие подруги. Узнали о трагедии и из Смоленска поехали в Катынь — одни, без родителей, без друзей. «Тут тоже лежат убитые поляки. Мы пришли их поддержать», — просто говорит Ангелина. «Дома тяжело оставаться, горе из дому гонит», — по-взрослому говорит Катя.

Галине Дмитриевне 73 года. Она ходит по мемориалу и плачет. Слезы текут и текут по лицу: «Мой дядя убит 13 апреля 1945 года. Лежит на территории Польши. Польша мне не чужая. Люди вообще не могут быть чужими. Чужой трагедию могут называть те, кто не пережил горя». Галина Дмитриевна свое главное горе пережила трехлетней девочкой. До войны она жила в деревне Лоево. «И поляки у нас жили, и евреи, и татары, — говорит Галина Дмитриевна. — А в 41-м деревню заняли фашисты. Когда партизаны убили нескольких немецких солдат, фашисты разожгли костер в центре деревни. Нас всех поставили на колени — женщин, детей — и сказали, что сейчас сожгут. Потом согнали на сеновал, заперли, подожгли и ушли. Но кто-то снаружи открыл нам дверь, и мы успели выбежать. А потом солдаты всю ночь жги огнеметами наши дома. И вся деревня прятались в лесочке, в одном овраге. Друг к дружке жались, не разбирая, кто есть кто. А на деревьях сидели «гитлеровские кукушки» — снайперы. И стреляли по нам, стреляли. К утру оказалось, что живые жались к мертвецам».

— После этого оврага, где спасались все и гибли все, что говорить о национальностях, о границах, — говорит Галина Дмитриевна.

— Почему сейчас здесь так мало людей?

— Сюда ехали вчера или сегодня утром, как только узнавали о крушении. А сейчас идут к обломкам — к тем, что не оцеплены.

Мы вернулись к обломкам на обочине дороги, но их уже не было видно. Только сплошные ковры гвоздик, роз, первоцветов. Тут же — венок: «Скорбим. Конгресс армянских диаспор». Люди тянутся нескончаемым потоком. Молодые пары, пенсионеры, женщины. Многие с детьми. Положив цветы, они подолгу не расходятся. Молчат или переговариваются вполголоса. Плачут.

Машина польского телевидения, припаркованная на обочине, тоже покрыта цветами. На асфальте рядом стоят свечи.

Очень пожилая женщина не смогла спуститься с дороги. Обратилась к парню, стоящему на обочине: «Милый, положи мои цветочки-то. Им там, родным моим, полегче будет, если цветочки-то красивые. Порадуются родные мои». В рухнувшем самолете у нее не было родственников. Просто все смоляне ощущали себя родными погибшим полякам.

Именно здесь мне стало ясно, что Ежи Бар был прав. Горе объединило людей, стерло границы. И рана Катыни, не заживавшая семьдесят лет, может быть, начала затягиваться именно в эти часы.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera