Сюжеты

«Верим в удачу: ничего другого не остается…»

Выдающемуся историку Натану Эйдельману в эти дни исполнилось бы восемьдесят лет

Этот материал вышел в № 41 от 19 апреля 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

 

В день смерти отца он записал в дневник: «Я привык, чтобы он был!..» Его отец, судя по дневнику, оказавший колоссальное влияние на знаменитого сына, сам был замечательным человеком: в 1910-м исключен из гимназии за пощечину...

В день смерти отца он записал в дневник: «Я привык, чтобы он был!..» Его отец, судя по дневнику, оказавший колоссальное влияние на знаменитого сына, сам был замечательным человеком: в 1910-м исключен из гимназии за пощечину учителю-черносотенцу, храбро воевал в Первую мировую и потом — в Отечественную, в 1944-м совершил немыслимое — отказался от ордена Богдана Хмельницкого (гетман-воссоединитель уничтожил слишком много евреев, чтобы через триста лет награду его имени носил у себя на груди еврей-офицер; еще один привет Лужкову с его портретами генералиссимуса), отсидел при Сталине с 1950-го до хрущевской реабилитации, журналист-театровед… Умер в пятьдесят девять лет.

Натан Яковлевич Эйдельман часто говорил, что тоже умрет в пятьдесят девять. Он был историк и верил в магию дат и совпадений.

Умер в пятьдесят девять. Неожиданно, несправедливо-глупо.

А мы так привыкли, чтобы он был.

Без него невозможно представить себе русскую культуру второй половины ХХ века. В тягучее, подлое и лживое время он, как никто другой, много сделал для того, чтобы и в это время мы жили и дышали. Он сам был очень похож на свои книги: яркий, азартный, пристрастный, парадоксальный, до краев наполненный именно жизнью. Он доводил до отчаяния цензоров: вроде бы писал исключительно на исторические темы, но его герои из полутора-двухсотлетней дали врывались в наши сегодняшние споры со своими доводами, со своей правдой. Пушкин, декабристы, Карамзин, Герцен, их друзья и недоброжелатели, храбрецы и трусы, люди разных политических воззрений и вер, с ними ничего не могли поделать адепты единственно верного учения. Точная и сухая наука история под его влюбленным пером становилась тем, чем на самом деле и является, непредсказуемое наше прошлое вставало во весь рост, помогало жить в настоящем и верить в будущее. Фиги, рассованные по карманам, не умещались в них. Они лезли в глаза и заставляли задуматься. А задумавшийся человек — это уже, простите, совсем другой биологический вид, нежели человек бездумный.

Нам вбивали в голову скучные истины о единственности, безальтернативности истории. История не знает сослагательного наклонения, слов «если бы», — поучительно говорили нам… Знает, знает, все она знает. И Эйдельман, было дело, исписывал страницы, «исправляя» прошлое одним-единственным мазком, одним-единственным поступком какого-нибудь третьестепенного персонажа — чтобы стало понятно: и сегодня ничего не предопределено, и сегодня на каждом шагу мы оказываемся на перекрестке тысячи дорог, и это от нашего ежеминутного выбора зависит, куда и как мы зашагаем дальше. И его герои — декабристы, Герцен, Пушкин — снова и снова помогали не согнуться под холодным, в упор взглядом императора Николая, или кто там еще смотрит на нас в упор холодным и немигающим глазом.

Эйдельман каждой своей строчкой доказывал и доказал бессмысленность и вредность всяких комиссий по противодействию всяким фальсификациям в ущерб России или ее отдельным представителям. И не потому, что состав таких комиссий неизбежно оказывается неудачен и набивается в них без меры именно самих фальсификаторов. История точная наука, но учит она каждого по-разному, каждому предъявляет разные резоны и лишь в нескончаемом споре разных точек зрения рождается  — нет, не истина — сама возможность искать эту истину дальше.

Эйдельман был замечательный историк, не случайно у него даже ученая степень была  — кандидат исторических наук. Куда кандидат, какой кандидат? Да малой толики того, что он нашел, ввел в оборот, написал, доказал, с лихвой хватило бы на десяток докторских диссертаций. С ним на равных спорили и соглашались самые умные академики, за честь почитали притащить его в свой очередной проект, его слово было максимально авторитетным даже в стране, где слово имело хоть какое-то значение, лишь если оно было произнесено с кремлевской трибуны.

С кремлевской трибуны летели и летели слова, сбивались в стаи, кружили над полями и городами, гадили на головы неосторожным прохожим, выклевывали посевы сразу за прошедшим плугом… А его едва ли не главный герой, подполковник Лунин, все писал из сибирской ссылки своим «издевательски-четким почерком» политические письма одновременно и любимой сестре, и перлюстраторам-жандармам, и нам, и России.

Да, вот еще что очень важно, не забыть бы сказать. Эйдельман был великим патриотом нашей непутевой страны, он не позволял себе отчаиваться и хныкать, о каких бы безразмерных гадостях, подлостях, мерзостях ни писал в своих статьях и книгах. Всегда оставался лучик надежды, пробивавшийся сквозь свинцовые тучи. И мы ловили этот лучик, и нам становилось легче. Он дорогого стоил, этот единственный лучик, потому что тот, кто подарил нам его, был неизменно честен и никогда не лгал даже во спасение.

Эйдельман был, конечно же, самым эрудированным человеком, которого я встречал в своей жизни. Его память была поистине безразмерной; он знал, читал, помнил буквально все. Его книги перенаселены героями со всеми их симпатичными и несимпатичными чертами и черточками — уловленные Эйдельманом детальки давнего быта поражают воображение, но главным его героем неизменно оставалась живая и напряженная мысль, без которой ни гроша б не стоили все эти черточки и детальки, сколь угодно зорко подмеченные и сколь угодно парадоксально нам предъявленные.

…Конец его жизни выдался на горбачевскую перестройку, спасибо судьбе, которая подарила ему хотя бы это. Но Эйдельман не был благостным и восторженным свидетелем надвинувшихся перемен. Он понимал, что история просто дала стране еще один шанс, и тревожился, чтобы страна этот шанс опять не упустила.

Последняя, предсмертная его книжечка называется: «Революция сверху» в России», вышедшая в 1989-м, в серии «Взгляд на злободневные проблемы». К сожалению, этот «взгляд» более чем злободневен и сегодня.

Я снял с полки эту книжицу, раскрыл на забытой закладке. И вот переписываю когда-то отчерченный абзац, вывод изо всего написанного.

«В случае (не дай бог!) неудачи, в случае еще 15—20 лет застоя, если дела не будут благоприятствовать «свободному развитию просвещения», страна, думаем, обречена на участь таких «неперестроившихся» держав, как Османская Турция, Австро-Венгрия; обречена на необратимые изменения, после которых, пройдя через тягчайшие полосы кризисов, огромные жертвы, ей все равно придется заводить систему обратной связи — рынок и демократию».

И — самая последняя строчка книги:

«Верим в удачу: ничего другого не остается…»

Что ж, повторим за автором: верим в удачу?

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera