Сюжеты

«Всю войну перед нами были немцы. А 8 мая немцы кончились…»

Война. Свидетельские показания старшего сержанта, разведчика Семена Арии

Этот материал вышел в № 48 от 7 мая 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Зоя Ерошокобозреватель

 

БлагодарностьЗащитникАдвокаты, безусловно, реальная элита страны. Сами они №1, безусловно, признают Семена Львовича Арию. Блестящий интеллектуал, тонкий писатель, носитель той разновидности устного и письменного русского языка, которую...

Благодарность

Защитник

Адвокаты, безусловно, реальная элита страны. Сами они №1, безусловно, признают Семена Львовича Арию. Блестящий интеллектуал, тонкий писатель, носитель той разновидности устного и письменного русского языка, которую можно экспортировать.
Смельчак, защитник диссидентов в 60—70-е и оппонентов власти на рубеже веков. Его речи в судах — уникальное сочетание иронии, горечи, высоты и весомости. Бог хранил его для нас на войне и после нее, хотя далось это Богу совсем нелегко…

Дмитрий Муратов


Семен Львович Ария родился в двадцать втором году прошлого века.

В сентябре сорок первого ушел на фронт.

Был на фронте до девятого мая сорок пятого года.

Из армии демобилизовался весной сорок шестого.

Говорит: «Мужское население моего года рождения было выбито войной поголовно. И то обстоятельство, что я остался жив, не явилось результатом каких-то усилий с моей стороны. Я ничего не избегал. Но судьба все время создавала обстоятельства, которые способствовали сохранению моей жизни. Я верю, что это было предопределено».

Про себя и свою семью

«Я родился в городе Енакиево Донецкой области. И тогда это была Украина, и сейчас Украина. Город этот известен только тем, что там большой металлургический завод. На котором работал мой отец. Отец был инженер-металлург в прокатном цеху. Через несколько лет отец перевелся в Харьков в Гипромез (Государственный институт проектирования металлургических заводов). В Харькове прошло все мое детство. Там, в Харькове, я закончил среднюю школу, и там меня призвали в армию. Это был сороковой год.

В тридцать девятом году вышел закон: кто закончил среднюю школу и к моменту призыва имел семнадцать лет и девять месяцев — призывается в армию. И вот я был призван в армию и уехал служить в Новосибирский институт военных инженеров транспорта.

Эта была срочная служба в армии. То есть институт считался срочной службой. Студенты днем сидели на лекциях, а кончались лекции, и начиналась военная подготовка. Я был и студент, и солдат-срочник. Оттуда и попал на войну».

Про бомбежку

«На войне до самого последнего момента никто не верил, что живой останется. Там каждую минуту можно было погибнуть. Сидишь на НП (наблюдательном пункте), даже если тебя не обстреливают, прилетит шальной снаряд — и кранты! А уж если бомбежка авиационная, так это вообще кошмар был, ужас. С ума люди сходили. Просто психически тронулся человек — и всё!

Помню, на Украине в 43-м сержант Некрасов после очень тяжелой бомбежки, когда кругами примерно девяносто или сто самолетов обрушились на нас и целый час подряд, сплошняком, бомбили, и вот мы пересидели эту бомбежку в щелях, а когда бомбежка кончилась и все вылезли из щелей, Некрасов вылезать отказался. Он был такой — среднего возраста, не молодой и не старый. И вот мы стояли над щелью и убеждали его, чтоб он вылезал. А он молчал, лежал на дне той щели, сжался в комок. Он был просто скован, не мог даже пошевелиться. И говорил нам одно: «Я не выйду». И мы его силой доставали оттуда. Да, вытащили. И он продолжал службу. Но, повторяю, бомбежка — это жуткое дело, и многие сходили от нее с ума».

Про судьбу

Зима 1942/43 года. Семен Ария — механик-водитель танка.

Танковая колонна после долгого марша втянулась в станицу Левокумская. Немцы, отступая, взорвали мост через реку Куму. И наши саперы соорудили временную бревенчатую переправу из того, что бог послал.

Комбат спросил у саперного начальника:

— А танк пройдет? Двадцать пять тонн?

— Не сомневайся! — ответил тот. — Гвардейская работа! Но — по одному.

Первый танк медленно и осторожно прополз по играющему настилу. Второй добрался до середины и вместе с мостом боком рухнул в поток. Танк Семена Арии был третьим.

После мата-перемата с саперами и угроз расстрелом комбат привел откуда-то местного дела. Дед обещал указать брод.

Усадив деда в свой «Виллис» и разъяснив Арии всю меру ответственности как головного, комбат велел следовать за ним.

Проехали километров десять. А потом комбат легко проскочил по мостику через овраг, но не остановился и не просигналил. Из-за этого танк Семена Арии подлетел к этому мосту на хорошей скорости и рухнул в овраг.

Всю ночь вытаскивали танк. Догнали колонну. Доложились комбату и влились в строй.

Все четверо членов экипажа изнурены до предела. Но больше всех — Ария. Он один водитель танка. Другие сменить его не могли по той простой причине, что не умели вести танк.

А потом случилось нечто — после краткой остановки на перекур двигатель не завелся. Командир бригады приказал: «Сидите здесь, я доложу, завтра пришлю буксир». Колонна ушла, а Семен Ария и экипаж остались. Голая степь. Мела подземка. Ни деревца, ни кустика. И лишь вдали — два сарайчика.

Сидеть в ледяном танке нет сил. Лейтенант Куц предложил: «Идем ночевать туда… (махнул рукой на сараи). Тебе надо отоспаться (кивнул Арии), поэтому ты первым отстоишь полтора часа, я пришлю тебе смену, и потом будешь всю ночь кемарить». Ария остался у танка с ручным пулеметом на плече. Ни через полтора часа, ни через два смена не появилась. Ария дал очередь из автомата — никакого эффекта. Нужно было что-то делать, иначе можно просто замерзнуть насмерть. Ария запер танк и побрел к сараям. Все спали там как убитые. Лейтенант Куц растолкал солдата Рылина… Ария рухнул на его место.

А на рассвете, когда вышли из сарая и глянули на дорогу, — нет танка. Рылин спал в соседнем сарае. Происшедшее объяснил просто: пришел ночью, обнаружил «полную пропажу объекта охраны» и, не желая никого беспокоить, лег досыпать.

Протопав в полном молчании километров десять, экипаж добрался до околицы станицы. Где и обнаружили следы своего танка. Оказалось, ремонтники приехали, увидели танк без охраны и уволокли его на буксире. Где экипаж — понимали, сараи видели, но решили пошутить.

Шутка обошлась дорого. Комбриг приказал отдать Куца и Арию под трибунал.

Про трибунал

Судей трибунала было трое — майор и два капитана. Отпечаток хорошей жизни лежал на их розовых чисто выбритых лицах и на свежих опрятных гимнастерках.

— Итак, что тут у нас? — майор надел очки. — Виновными себя признаете? Громче. Еще громче.

Не прошло и пятнадцати минут, как Куца и Арию вызвали обратно, и они оба оказались уже осужденными «именем Союза Советских Социалистических Республик» к семи годам исправительно-трудовых лагерей.

Это означало штрафную роту.

— Вопросы есть? — спросил майор.

— Но мы же не умышленно! — запоздало объяснил Ария.

Майор сказал:

— Если бы умышленно, мы бы вас расстреляли.

Потом их проводили в канцелярию, напечатали приговор и вручили Куцу запечатанный сургучом пакет: «Здесь документы на вас двоих и еще на одного осужденного». У стены сидел мордатый солдат в ладной шинели и хромовых сапогах — старшина Гуськов. Лейтенант в канцелярии продолжал: «Пакет доставите в отдел комплектации штаба армии. Где он сейчас — черт его знает! Но думаю, где-то под Ростовом».

— Ну что ж, — сказал Куц, когда они тронулись в путь, — пойдем искупать кровью.

Про таинственное исчезновение

Идти им предстояло километров триста. Это недели две пути.

Хотелось есть. В селах на ночевку не пускали. Наконец сжалились две старухи. Разрешили сварить себе каши и дали по стакану молока. Утром доели кашу, попили кипятку со своими сухарями и, оставив старухам полстакана сахару, двинулись в путь. У почти последнего дома станицы Ария понял, что ему надо «присесть подумать». «Иди, — сказали спутники, — а мы тебя подождем у крайнего дома».

Больше он их никогда не увидел.

Про одинокого воина

Их не было. Нигде. Они просто исчезли. Вместе с трибунальским пакетом, со всеми документами.

Ария и сегодня не знает, что заставило лейтенанта Куца и сержанта Гуськова вдруг бросить его. Я спрашиваю: «Что могло случиться?»

«Ничего не могу сказать. Они растаяли в воздухе. Для меня это полная загадка. Наиболее вероятное развитие событий — но это чистой воды вероятность! — что этот Гуськов мог заколоть Куца, забрать у него конверт трибунальский, сжечь его и дальше отправиться один. Куда? Своими военными путями. Либо дезертировать, либо влиться в какую-то воинскую часть. Но это все догадки. Куц не мог со мной так поступить. Он законопослушный был человек. Такой же молодой, как я…»

…Дальнейший путь Семена Арии был долог и тревожен. Дважды заставал в станицах наши воинские части. Но брать его к себе командиры не хотели. Объясняли: НКВД замучает… На седьмой или восьмой день пути Ария совсем отощал.

Шел от одной станицы к другой в тонком замызганном бушлате до колен, в стопудовых башмаках с обмотками, с жалкой торбой, без оружия. Попутные машины не брали. В дома почти никто не пускал. Еды не давали.

Он ни на кого не обижался. Тем более что в конце концов отыскивалась (всегда отыскивалась!) добрая душа, которая и в дом пускала, и похлебку давала. И одинокий солдат с протянутой рукой шел дальше.

Наконец «мирно форсировал Дон и овладел Ростовым». На западе от города был уже почти совсем фронт. Он добрался-таки до отдела комплектации. Там записали его странные объяснения. И согласились «дать возможность пасть за Родину на поле боя».

Про старлея Леонова, еще не убитого

Когда я по ошибке говорю «штрафбат», Семен Львович мягко поправляет: «Я был в штрафроте, штрафбат — это для офицеров, а для солдат — штафрота. Впрочем, и у нас в штафроте офицеры были».

Так вот, в штрафроте первым делом капитан Васенин, спросив, «сколько» и «за что», указал на юного офицера: «Это твой взводный, старший лейтенант Леонов».

В своем военном рассказе «Штрафники» Семен Ария каждый раз при упоминании этого имени пишет: «взводный Леонов, еще не убитый» или «старлей Леонов, еще не убитый…».

...Ровно три недели пробыл Ария в штрафроте. А потом был бой.

В три часа ночи «взводный Леонов, еще не убитый», велел всем подняться на бруствер и без единого звука двигаться вперед.

— Никаких разговоров. Огонь только после сближения и только по моей команде. С Богом, ребята, мы их одолеем!

И старлей Леонов повел своих бойцов вниз по полю.

«Было уже начало марта, снег сел, и нога не проваливалась в него. Мы удачно, незамеченными, прошли большую часть своего пути. Но шорох множества ног все равно звучал в тишине, и за сотню метров от реки мы были обнаружены».

С немецких позиций взлетели осветительные ракеты. По полю хлынули зеленые и красные струи очередей. («Мы залегли и начали отвечать, целясь туда, где были истоки этих струй. Но наш редкий ружейный огонь был несравним с этой скорострельной лавиной, методично обрабатывавшей свою ниву. В редкие промежутки между очередями мы по команде взводного вскакивали и успевали сделать несколько прыжков вперед, чтобы снова пасть в снег, спасаясь от очередного светящегося веера».)

«Взводный Леонов, еще не убитый», все поднимал и поднимал их, своих бойцов, в бессмысленные и безнадежные атакующие броски. Ария все время был рядом с взводным. Следовал за ним по пятам, откликался на все его крики и стрелял, стрелял туда, куда велел взводный Леонов. Семен уже было совсем поверил в том бою в свою неуязвимость, прыгнул вперед без взводного Леонова, и тогда тот закричал: «Стой! Там мины!»

…Потом атака захлебнулась. Она не могла не захлебнуться. Позже Ария узнал: приказ штрафникам о рукопашной схватке и о взятии той немецкой позиции перед Вареновкой был «для балды». Подлинная цель: разведка боем. («Ценой атаки вызвать на себя и засечь огонь пулеметных гнезд и других оборонительных узлов противника. Нас обманули, нам не сказали даже о минном поле у реки. В этом обмане по долгу службы участвовал и наш грешный взводный. Грешный и святой».)

Но об этом Ария узнал, повторяю, позже. А бой кончился так. Немцы почему-то не стали прошивать контрольными очередями поле, на котором неподвижно лежали штрафники. Близился гибельный рассвет. И тогда «старлей Леонов, все еще не убитый», почти шепотом передал по цепи: «Отходим ползком. Ни звука». Из того боя не вернулись девять бойцов. Около трети их взвода.

Прошло два дня. Арию вызвали к командиру роты. Командир сказал: на вас подано представление о снятии судимости, от меня благодарность. Ария должен был тотчас же направиться в распоряжение начштаба полка. Попросил разрешения проститься с бойцами и командиром взвода. Капитан Васенин потемнел лицом и вышел из блиндажа. «Нет больше старшего лейтенанта Леонова, — сказал тихо писарь в углу, — расстрелян по приказу командира дивизии». — «За что?» — «За самовольный отход с поля боя. Без приказа взвод отвел».

***

В тот же день Ария стоял в сумрачной избе, перед тремя членами военного трибунала и слушал определение: «За мужество и отвагу, проявленные в борьбе с фашистскими оккупантами, со старшего сержанта Арии Семена Львовича снять судимость».

Семен Львович показывает мне эту историческую справку. Она хорошо сохранилась. Только на изгибах немного истерлась.

***

Я расспрашиваю Арию про старлея Леонова: сколько ему было лет, как выглядел, каким был человеком…

«Года двадцать три. Выше меня ростом. Худой блондин. — Помолчав: — Да, наверное, блондин. Но в основном я видел его в шапке.

Откуда родом, не успел узнать. Коротких отношений у меня с ним не было. Чисто армейские, командно-подчиненные... Но он не держался с солдатами особняком, а в нем ощущалось это… он держался по-свойски. В штрафной роте были люди преимущественно старше его, таких, как я, немного. И Леонов, несмотря на свой командный голос, старался… понимаете, проявления были такие… человеческого отношения. Не жесткого. Необычно ли это на войне? Нет, на передовой было обычно.

Да, я всего три недели пообщался с Леоновым. Но он сделал все, чтобы меня отправили в штаб полка с представлением на снятие судимости. Да, сделал это Леонов, «еще пока не убитый».

Про элемент добровольности

«Из нашего взвода меня одного представили к снятию судимости. Почему я был выделен? До сих пор пытаюсь это понять...

Нет, не потому что я там геройствовал. Один журналист как-то меня слушал, слушал, а потом говорит: «Ну, я вижу, вы там не геройствовали, на войне…» И я ему сказал: «Я не геройствовал — я служил».

Так вот, о том, почему меня одного выделили… На этот счет у меня такая мысль. Вы уже поняли, что я явился «в качестве осужденного» в отдел комплектации для направления в штрафную роту — совершенно добровольно. Там мне поверили на слово и с моих слов направили меня в штрафняк. И, видимо, этот элемент добровольности, что я ни в какой степени не уклонился, хотя мог… В неразберихе фронтовой никому бы ничего не сказал, ни в чем не признался бы, и влился бы в другую часть, и меня бы там взяли, и никто бы ничего не знал. Но я добровольно все о себе рассказал».

Про дезертирство из тыла на фронт

«Опять же один журналист меня спросил: «А как вы после штрафной роты умудрились попасть в гвардейские минометные части? Ведь это элитные части были. И как туда штрафника могли взять?» Я ему сказал: «Я дезертировал». И его аж качнуло. Он даже дальше ничего спрашивать не стал. Решил, что сейчас будет писать очерк о дезертире Отечественной войны… (Смеется.)

Я действительно дезертировал. Но — как? И — куда? Я дезертировал из тыла на фронт.

Вот вам сейчас все расскажу.

После того как с меня сняли судимость, мне в штабе дивизии выдали направление: во 2-й запасный армейский полк. Полк находился в городе Азове. Практически это на фронте, но немножко в тылу. Ростовская область, на море. И я пошел пешком в этот город Азов. Сколько я шел, не помню, ну, три или четыре дня. Быстро добрался. Настроение было другое, да, не то что после исчезновения лейтенанта Куца и сержанта Гуськова... Что вы! Совсем другое! (Смеется.)

 И вот я прибыл в Азов, у меня посмотрели мою трудовую книжку, что я — механик-водитель танка Т-34. И зачислили кандидатом в танковое училище, на пятимесячное обучение. Там готовили командиров танков. А я не хотел быть ни командиром танка, ни офицером… Потому что уже знал: командир танка тянет такую же лямку, как и любой рядовой солдат-танкист, но он еще и отвечает за все...

В это время приехала машина с «купцами». «Купцами» называли приехавших с передовой представителей тех частей, которые набирали себе солдат. Я увидел у них на машине огромный гвардейский знак. И понял, что это какая-то приличная часть — гвардейские части всегда были приличные.

Ну, они, кого надо, отобрали, составили списки и собрались уезжать. И тогда я схватил свой вещмешок, кинул через борт, залез туда к ним и уехал с этой машиной, куда они, — на фронт. Без списка, без «ничего».

(Смеется.) «Слушайте, ну мне же было двадцать лет, сами понимаете… Я был отчаянный мальчишка».

«Ну, вот я решил уехать на передовую, на фронт. Мне надоело сидеть в том Азове, два месяца ничего не делать… Я решил: уеду на фронт, к чертям! Мне это училище совершенно не нужно.

Мы проехали километров двести, наверное, или сто, я сейчас не помню. Они остановились, и те офицеры, которые приезжали за нами, начали делать перекличку.

И я оказался лишним. Они мне говорят: «А ты откуда взялся?» Я говорю: «Мне там надоело сидеть запасным, я хочу на фронт». Они говорят: «Ну, что с тобой делать — непонятно, ехать двести километров назад, это ж черт знает что…» Потом они у меня спрашивают: «А что ты умеешь делать?» Мол, могу я им пригодиться или нет… Я говорю: «А что вам нужно? Я могу, например, водить любую механику, кроме самолета…» Они меня спрашивают: «А с мотоциклом ты знаком?» Я говорю: «Да, я могу водить мотоцикл, у меня есть опыт». А я в школе в десятом классе проходил практику — езда на мотоцикле… А у них, как выяснилось, был в полку мотоцикл, который доставлял им головную боль, никто на нем ездить не умел, и они его возили в грузовике… Я говорю: «Мотоцикл водить могу». Они: «Ну, хорошо, если ты не врешь, то ты нам тогда пригодишься, но если ты нам соврал, то мы не поленимся тебя обратно отвезти хоть за триста километров».

Когда мы в полк приехали, мне первым делом предъявили этот мотоцикл, я продемонстрировал, что знаком с этим делом, и меня оставили в этом полку. Это был 51-й гвардейский Краснознаменный минометный полк. И в нем я воевал до самого конца войны».

Про 8 мая 1945 года

«Мы узнали об окончании войны 8 мая. Это было в австрийских Альпах.

Это был день, когда немцы кончились. Перед нами всю войну были немцы. А здесь перед нами оказались американцы.

…Я всю вторую половину войны был разведчиком. Разведчиком артиллерийского минометного полка. И вот сидим на НП (наблюдательном пункте), наблюдаем за передним краем, за противником. Кто-то вдруг говорит: впечатление такое, что народ драпает с передовой. С передовой начался массовый отход солдат в тыл. А это признак немецкого наступления… Мы решили разузнать, что происходит. Ну, наши спустились вниз — мы ж на горке сидели, на НП — так вот, спустились вниз, на шоссе, и спросили: «Вы чего топаете в обратном направлении?» А там, на шоссе, нам сказали: «Всё! Войне капут! Впереди американцы, а не немцы!»

…Это было счастье — конец войны! Война кончилась, и мы остались живы! Вот было доминирующее чувство! Мы жи-вы! Ж-и-в-ы! Все кричали: «Живы остались! Живы! Мы живые, ребята!» И палили в воздух».

В публикации использованы отдельные факты и эпизоды из книги Семена Арии «Про войну» (Москва: «Новая газета», Санкт-Петербург: Инапресс, 2005)

Вместо послесловия

В какой-то момент разговора Семен Львович Ария нетерпеливо спрашивает: «Ну, и где вопросы студентов?» Дело в том, что я сразу при нашей встрече сказала, что мои студенты, которым сегодня по девятнадцать лет — ровно столько, сколько было ему, когда он ушел на фронт, — написали на листочках вопросы, которые они бы хотели лично, напрямую, вживую задать фронтовику.

Так вот, вопросы студентов Института журналистики и литературного творчества. Первые три — от Алексея Голубева.

— Появились ли у вас мысли перед отправкой на фронт: скоро я буду убивать? как я буду убивать?

— Доминировали другие мысли: скоро я буду убит или мне удастся выжить? Постоянно об этом думал на войне. Страх смерти сопровождал неотступно. Он был или четко выраженным, или в подсознании держался. Он мог быть неосознанным, этот страх, но был всегда. Вот этим отличалась жизнь после победы. Ушел страх смерти. Он ушел из подсознания. На войне есть людские массы, цель которых — убить тебя. А в мирных условиях ни у кого таких целей нет.

Есть люди, которым нравится убивать. Встречались ли они на войне? И существуют ли кровожадные народы, нации?

— На войне встречались патологические типы, одержимые жаждой убийства. Одного такого я даже арестовал в Венгрии. Он был старшина. Ходил по домам и убивал мирных жителей. Я его арестовал и отвез в особый отдел. Он был старшина и парторг к тому же. Но в массовом порядке я таких людей не встречал. Скорее всего это больные люди. А может, люди жестокие.

Что касается народов… Вероятно, какие-то отличия национальные существуют. Это я не исключаю. Но! Человек как биологический вид единственный, на мой взгляд, кто широко практикует внутривидовое убийство. Ни одно живое существо в мире не занимается внутривидовым убийством. Даже поединки в борьбе за самку никогда не направлены на убийство противника. Они всегда направлены только на подавление. А человек в течение всего исторического периода своего существования практиковал внутривидовое убийство. Вот войны являются наиболее характерным выражением этого смысла. Это поразительно. И это страшно. Не исключено, что «благодаря» этому человечество вообще является самоуничтожающей системой.

Думали ли вы там о Боге?

(Сама я прямых вопросов о Боге в интервью избегаю. Мне кажется, это очень личные, интимные вопросы. Но здесь — вопрос студента… Кстати, вопросов о Боге там, на войне, было у студентов много, почти в каждом листочке. — З.Е.)

— Да! Думал. До войны этого чувства не было. Появилось там, на войне. Появилось само собой.

Вообще должен вам сказать… Это мысль, к которой я пришел уже теперь. Я считаю, то обстоятельство, что у любого человеческого племени на любой части земного шара неизбежно появлялась вера в существование высшей силы, высшего существа и потребность молиться, — не могло быть объяснено никакими иными обстоятельствами, кроме существования этой силы. В противном случае это носило бы избирательный, отдельный характер. У одних это высшее существо появилось бы, у других — нет. А ведь это появилось у любого человеческого племени. Это оказалось генетически заложено в душу. Кем?

В этом я нахожу одно из доказательств существования Бога. Но это я понял уже сейчас. А тогда, на войне, у меня появилось просто ощущение того, что есть Нечто, что предопределяет пути, и от этого Нечто зависит для меня исход.

Я не могу это отнести к какому-то определенному временному моменту. Но с тех пор как я попал на передовую, где уже господствовала смерть, с этого момента возникло религиозное чувство.

— Ваше отношение к Сталину на войне и после? (Мельникова Елена.)

— К Сталину во время войны я относился так же, как все. Верховный главнокомандующий, вождь советского народа…

На войне не задумывался, что в действительности представляет собой Сталин. Уже сразу после войны понял.

А еще я помню, что когда жил в Харькове, и, как вам уже сказал, в среде обитания инженерно-технических работников, потому что мой отец был инженером; так вот, этот инженерный харьковский мир от арестов обезлюдел. Дома, в которых жили инженеры и работники технических трестов, стояли без света. Абсолютно пустые квартиры, подъезды, дома.

— Часто ли вы говорите о войне с близкими и родными? (Епишева Виктория.)

— Бывает. Но редко.

Рассказываю только курьезные случаи. Вот такой, например. Мы ехали как-то зимой, был крутой мороз, солнечно. Был такой долгий марш, переброска на другой участок фронта. Потом остановились немножко отдохнуть и погреться. В каком-то селе, сейчас уже не помню, то ли на Украине, то ли в Молдавии. И забежали в один дом, очень опрятный крестьянский дом. Мы просто так забежали, погреться у печки. И вот у меня перед глазами до сих пор картинка: там на табуретке спал кот. Толстый, чистый, довольный кот. И старшина стряхнул этого кота с табуретки со словами: «Довольно спать! Сейчас — военное время!» (Смеется.)

— Какое отношение было у немцев к врагам? Все ли немцы вели себя, как звери, или были среди них те, кто убивал по необходимости? Все ли немцы ненавидели русских, или были такие, которые просто воевали без ненависти? (Ченская Дарья.)

— На фронте был пропагандистский плакат, на котором изображен мальчик, обращающийся к солдату: «Папа! Убей немца!» Этот плакат на фронте называли: «Папа! Убей интенданта!» (Смеется.)

Ненавидели ли немцы русских? Немцы презирали русских. А ненависти они никакой не испытывали.

Презирали не из-за пропаганды, а потому что видели наш уровень жизни. Даже не уровень жизни, а образ жизни.

А на войне немцы выполняли долг. Святой ненависти не было.

На немецких кладбищах, на крестах, которые стояли на могилах, была надпись по-немецки: «Герои долга». Это было на любом кресте. По всей войне. Везде, где на нашей территории немцы хоронили своих убитых.

— Чего вы на войне боялись, помимо собственной смерти и смерти близких? (Епишева Виктория.)

— Увечья боялся. Больше смерти боялся увечья. Потому что на фронте бывали такие увечья, относительно которых можно было заранее предвидеть, что вся дальнейшая жизнь будет пыткой.

— Какой главный урок войны? (Без подписи.)

— Основной урок войны: любая война — это ужасное несчастье. Полная ломка и жизни, и быта, и счастья. Война приносит только несчастье.

То, что я остался жить, — это чистая случайность. Абсолютно чистая! И абсолютная случайность! И уже одного этого достаточно, чтобы считать — лучше бы этого опыта войны у меня не было совсем и никогда.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera