Сюжеты

Наблюдение памятью

На Первом международном кинофоруме в Санкт-Петербурге думали о том, как остановить дегуманизацию общества и деградацию элит

Этот материал вышел в № 49 от 12 мая 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

Про «думающие глаза» говорил президент нового фестиваля Алексей Герман на открытии в Михайловском театре. Где ж еще, как не в Питере. Городе, превращенном в миф самой историей, в том числе трагическим эпосом блокады. И кинематографом,...

Про «думающие глаза» говорил президент нового фестиваля Алексей Герман на открытии в Михайловском театре. Где ж еще, как не в Питере. Городе, превращенном в миф самой историей, в том числе трагическим эпосом блокады. И кинематографом, конечно. Здесь состоялся первый публичный кинопоказ братьев Люмьеров. Здесь находится старейший кинотеатр, студия. Да и сам город — щедрая декорация для съемок от кринолинового до ментовского кино.

65-ю годовщину окончания Второй мировой Санкт-Петербург отмечал, развернув на своих площадях киноэкраны: на Дворцовой, в Александровском саду, на площади Искусств. Показы шли в Михайловском театре, Доме кино, кинотеатрах «Родина», «Кристалл Палас», «Аврора», «Художественный». Смотрели кино про войну: советскую киноклассику, новые европейские, американские, российские игровые и неигровые картины, ретроспективу Сокурова (все показы бесплатны для горожан). Были беспрецедентные акции — демонстрация девятичасового шедевра Клода Ланцмана «Шоа» или уникальная программа из четырех легендарных фильмов о блокаде.

И все же среди главных фестивальных приобретений — отнесем его к категории необщности замысла и сущностного поиска  — редкий для нынешнего времени обстоятельный разговор. С участием кинематографистов, историков. Занусси, Ланцман, Сокуров, Герман, Клейман, Плахов, Ковалов, Шемякин, Литвяков… Сквозными темами дискуссии стали проблемы не только кинематографические, но больные вопросы, игнорируемые обществом, вопросы, которые уже более ста лет задает кинематограф.

Зачем киношникам война?

На круглом столе Андрея Плахова «Война и мир в кинематографе XXI века» вспоминали, как менялось видение войны авторами различных поколений. Как трансформировался батальный жанр: от миролюбивой «Великой иллюзии» Ренуара до снятой на цифровую камеру жесткой, снайперски точной ленты Кэтрин Бигелоу.

Но нередко экран продолжает войну, романтизируя и легализуя «доказательство смерти». Кшиштоф Занусси, родившийся за три месяца до начала войны, говорил о родовой травме человечества, инфицированного войной. Сегодня уникален мир, война — норма существования. Она — самая скверная среди прочих дурных привычек. И терроризм — лишь вариация на вечную тему войны, без которой и XXI веку не обойтись.

Наум Клейман обращает внимание на синусоиды в военном кино. Первый этап  — экран подстраивается под пропагандистскую идеологию, нагнетая патриотическую истерию поиском внешнего врага. Затем зрителя увлекают войной как «мужским приключением». Потом следует реакция поражения или горечь победы. И, наконец, на экране появляются пацифистские картины, такие как фильмы Ренуара, Годара, Германа — с оценкой войны как моральной катастрофы. Дальше — новый виток. По этим синусоидам историки могут изучать не только историю войн, но и «тонкие красные линии», разделяющие нравственные кризисы в обществе и военные конфликты.

Насколько безобидной для массового сознания была частичная реабилитация Сталина в озеровской эпопее «Освобождение»? Сейчас экран вновь призывает ложный патриотизм, разворачивая монументальные панно: «Утомленные солнцем-2», «Брестская крепость», «Сталинград». Из кинематографа изымается герой. Отдельный сложный человек. Кинематографистов не интересует лейтенантская проза, погружение в глубинные смыслы. Кинематографу проще переписать по собственной прихоти страницы истории, и вот уже коллаборационисты становятся героями — не только на экране. «Что такое война? — задается вопросом Сокуров. — Это же не просто поссорились Сталин с Гитлером. Надо, чтобы в разных частях Старого Света возникла энергия отрицательного поля, вскормленного амбициями, бесчувственностью к страданиям других, неуемным стремлением к власти. Сейчас эта отрицательная энергия вновь накапливается в различных частях Старого Света».

Киноведы утверждали неочевидное: главные художественные достижения созданы в русле пацифистского кино. «Летят журавли», «Иваново детство», «Время танцора» — кино про то, как война разрушает душу. Но мне бы не хотелось упрощать тему до противостояния милитаристского и пацифистского кино. Все сложнее, в том числе сама действительность. Мы живем не только в эпоху перманентных войн, война стала состоянием мира. Об этом снял свой недооцененный «Блокпост» Александр Рогожкин более десяти лет назад. Война оказалась не только предметом торга (нефть, оружие, земля), но и средством выживания («Пленный» Учителя и Маканина).

Сегодня реальность типизируется под телевизионную картинку. Взорвали — посчитали жертвы, «провели операцию» — пересчитали. Потери переведены в графу дебета-кредита. Участники малых конфликтов переносят боевые действия на экран, отстаивая право на моральную победу. Как современникам разобраться в нынешних войнах на Ближнем Востоке, в Грузии, на Балканах, в Чечне? Обращаясь к художественному и философскому масштабу осмысления Тарковского, Климова, Германа? Но у них была дистанция. Сегодня лучшие фильмы — монологи от первого лица — такие как «Вальс с Баширом», «Дьяволы у порога», «Рай сейчас». Есть опыт Сокурова, исследующего тоталитарное сознание в «Молохе» и «Солнце», обходясь без сцен насилия. Есть фильм-прорыв «Белая лента» Ханеке — художественное исследование мыслителя о проистекании большой войны из малых рек душевной и нравственной развращенности.

Как показать войну честно, сложно, художественно? Не уходя в аттракцион, в комикование («Гитлер капут!»), наци-хоррор. Не потрафляя новому истеблишменту. Сложилось поколение «новых эгоистов», для которых движущим фактором жизни стало исключительно удовольствие. Экран охотно и небескорыстно ублажает запросы «новых гедонистов», предлагая лучший из товаров — наслаждение насилием как зрелищем.

Войну не прекратить росчерком на мирном договоре. Об этом послевоенное кино Вайды. Размышляя о шрамах войны, венгерский писатель Марай писал, что советские солдаты, прогнав нацистов, не принесли в Восточную Европу свободу. Освобождения полякам пришлось ждать еще 50 лет.

Война модифицируется. Она влезла в компьютерный экран веселой игрушкой, а выползла оттуда гремучей змеей. Сегодня убивают, нажимая кнопку на компьютере. И снимают войну с помощью крошечной цифровой камеры. Компьютерная игра стирает моральные обязательства как у «снимающих», так и у «стреляющих».

Экрану мало отражать, он сам дирижирует войной. Михаил Трофименков говорит о стереотипах, отложенных в сознании благодаря кинематографу. Вот отчего вьетнамскую «матрицу» накладывают на события в Афганистане или Ираке. В Пентагоне перед иракской операцией офицерам в обязательном порядке показывали «Битву за Алжир». Фильм, снятый во славу революции, стал пособием для ведущих регулярную войну.

С каждым новым временным витком возникают старые соблазны — к примеру, поиграть в «войнушку», используя фильм как инструмент в политической игре. В «Мы из будущего-2» нагло и спекулятивно разыграна тема фашизации Украины (фильм планировали выпустить к выборам). В ситуации размывания идеологии главным идеологом становится Первый канал, он «правильно расставляет акценты», обращаясь к миллионам с «Олимпиусом инферно», не слишком искусной пропагандистской подделкой про грузино-осетинский конфликт. Идеологическое кино формирует новые мифы, ставит конкретные политические цели, забывая об ответственности и опасности превратить самое массовое из искусств в оружие массового уничтожения.

«Ленинград» — пароль и отзыв

Четыре разные оптики во взгляде на «Блокаду» предстали на экране «Кинофорума» в специальной ретроспективе, ставшей основанием для дискуссии об ангажированности и ответственности документального кино. Картины, снятые в разные эпохи. «Ленинград в борьбе» Романа Кармена, «Город в осаде» Павла Когана и две современные картины: «Блокада» Сергея Лозницы и «Читаем блокадную книгу» Александра Сокурова. Мы становимся свидетелями фантастического преображения одного и того же хроникального материала, да и самого города, убранного в саван «дремучего инея»… Город-герой? Город-страдалец? Город — великий стоик?

Кинохроникеры начали снимать блокадный Ленинград по собственной воле, без указаний сверху. Собрали фильм, Жданов этот спонтанный вариант не принял — экран источал трагедию, а обязан был призывать к подвигу. Срочно вызвали Кармена. Фильм ощерился острыми идеологическими шипами. А как иначе? Все было направлено на победу любой ценой. В том числе и кино. Бравурная оглушающая музыка, твердый закадровый текст: «Никакой паники. Народ не растерян. Собираются отряды ополчения… Из окрестных сел вывозят мешки с кормами, скот. Врага надо изматывать, истребляя лучшие дивизии… В морозные декабрьские дни горела ярким пламенем уверенность в победе…» Главное, не всматриваться в лица людей с черными ртами, везущих санки с умершими по белому снегу. И тогда диктору почти начинаешь верить. Композитор Асафьев в шапке и пальто у рояля сочиняет музыку. Снайперы сливаются с сугробами: «Ахматулин своей меткой партизанской пулей положил 167 фрицев». Закоченевшие полутрупы — немцы. «Их истреблено, — говорит диктор, — 307 тысяч». Потери Ленинграда не называют. Жирный Жданов вручает награды и целует взасос героя…

У Павла Когана в фильме времен «оттепели» вроде те же улицы: воздушная тревога, взрывы, кровати на улицах, разрушенный оперный театр, заиндевевшие лица, велосипеды, бидоны, прорубь, пурга, гроб, перевязанный веревочкой, замотанные до глаз дети. Блокадное кольцо прорвано. Крупно мальчик со скрипкой. Его лицо не по-детски серьезно, он — блокадник. Еще поразительный кадр. Посреди улицы лежит только что убитая женщина — из авоськи вывалилась связка репки. Кого эта сказочная репка не спасла от голода?

Город как единый организм в фильме Сергея Лозницы, который не отказался не только от закадрового голоса, но и от монтажа. Дает хронику длинными кусками, как раньше снимали: от засветки до засветки. Возникает трудное дыхание закоченевшего, но живого города. Киновед Олег Ковалов подметил важную вещь, угаданную Лозницей. Тихую повест-вовательность, запечатлевшую вселенскую терпимость народа, для которого блокада — продолжение крестного пути. После террора, раскулачивания, ссылок, голода, репрессий блокада — лишь одна из глав.

Сегодня легко рассуждать о проигранной победе. Но, оказывается, даже просто фиксировать происходящее вокруг тебя — неимоверно трудное, ответственное дело. Всматриваюсь в старые кадры, пытаюсь узнать: где она — беспристрастная хроника. Как отделить ее от реконструкций, реставраций, постановочных сцен. Осталась «хроника», где в ролях немцев снимались советские солдаты. Рассказывают, что один из первых прорвавших блокадное кольцо — старший лейтенант Косарь не разрешил опоздавшим документалистам будить уставших солдат. И тогда сняли других «героев». Дело не только в идеологии. Хроникер запечатлевает малую часть того, что происходит вокруг него. Это его выбор. Собственный. Ответственный. Выбор, за который расплачивались жизнью.

С лета 1942-го вообще запретили съемки и фото в городе без разрешения. Тассовцам предписывали снимать в основном разрушения зданий, чтобы потом уличить фашистов. Фотолюбителя Никитина за шесть самодеятельных кадров сослали в Соликамск. Так можно по документальным кадрам узнать правду о блокаде? Что в действительности происходило с людьми? Как они выживали? Как голодая, вырабатывали 100% нормы на военных предприятиях. Можно ли хоть в какой-то мере постичь драму отдельного человека? Даниил Гранин говорил, что из «Блокадной книги» было сделано 65 изъятий по цензурным соображениям, Сокуров уточнил, что и в фильме они не все могли сказать:  слишком страшно. Не расчеловечиться в нечеловеческих условиях — это и подвиг, и героизм.

Сокуров строит художественный подтекст своих фильмов на основании хроники. Из документального изображения вычерпывает душевный потенциал. Один из ярчайших современных документалистов Александр Расторгуев называет режиссера черным ящиком. В него попадает хроника, а на выходе возникает художественный мир, где хроника всего лишь материал.

В фильме Сокурова ленинградцы читают «Блокадную книгу» Адамовича и Гранина. Не случайные люди — те, кому дорог город. И из этих «прочтений» перед камерой возникает портрет современника, сию минуту переживающего опыт сокровенной встречи с трагическим прошлым. Опыт чрезвычайно важный. «Вижу, как огромная часть интеллигенции участвует в деградации общества, — говорит Сокуров, — этот неуемный конформизм, бесстыжую готовность лизать и облизывать. Причина? Дегуманизация политических элит. Как это остановить? Наблюдением памятью». Задача его работы  — прошедшее сделать настоящим. Кстати, до 1970-х о блокадниках и их опыте у нас предпочитали умалчивать. Не оттого ли в городе, вынесшим на своих плечах трагедию, сегодня процветают фашистские движения?

Место идеологии уверенно занимает мифология. Нас пеленают в нее, она проникает внутрь. При этом огромные фонды хроники продолжают держать в секрете. Есть кадры со звуком, как немцы входят в Брест, есть неизвестные кадры, на которых советские солдаты пируют победу у ступенек Рейхстага… Уже и хроникеров тех практически не осталось. А съемка их продолжает «настораживать» и страшить.

В то же время в истории ХХ века есть по-настоящему ужасающие события, которым варварские политики не позволили быть зафиксированными на пленку. Как рассказать о Холокосте, если из газовой камеры никто не вернулся? Выдающееся девятичасовое киноисследование Клода Ланцмана «Шоа» — повествование оставшихся в живых свидетелей. К примеру, мальчика Симона Скрипку, которого долго не убивали за его чудный голос. Когда песни надоели, его пристрелили — выжил чудом. Рассказывает, что в очередях к «газированию» никто не кричал. Все было дисциплинированно. Тихо. «Все делали свою работу». В больших раздевалках перед газовыми камерами висели плакаты: «Соблюдайте чистоту!» Все руководствовались задачей — не создавать паники». Отчего вы все время улыбаетесь, Симон? «Вы хотите, чтобы я плакал?»

Пепел ссыпали в траншеи. Не сгоревшие в крематориях кости перемалывали евреи-рабочие, будущие жертвы камер. Машина смерти функционировала с безупречной немецкой педантичностью. Спецпоезда в лагеря смерти следовали по общему расписанию. Широкомасштабную ликвидацию финансировали за счет конфискованных у евреев средств. Архивных материалов практически нет. Да был ли Холокост? — раздается голоса «новых гедонистов», сомневающихся в «всесожжении» трети евреев мира. Это сомнение посеяно идейными организаторами космического размаха акции. «Они победили», — вздыхает Ланцман, по крупицам восстанавливающий не только, «как это было», но и как создавался механизм главного «идеального преступления» ХХ века, цель которого было — стереть следы преступления.

От фильма Ланцмана российские телеканалы отказались. В питерском Доме кино зрители стали свидетелями непереносимой «катастрофы» — так с иврита переводится «Шоа». Не расходились. Может, прав Герман, на итоговой пресс-конференции заметивший: «Говорят, здесь еще сохранилась интеллигенция».

 Надеюсь, «Кинофоруму» удастся преодолеть общую фестивальную зависимость от гламура, сохранить высокий градус разговора начистоту о моральном и художественном кризисе, о прошедшем как настоящем, о сложном сплетении кинематографа с политикой, идеологией и духовным поиском. А иначе в городе не будет ни старейшей студии (сегодня она идет с молотка), ни интеллектуального журнала «Сеанс» (он на грани выживания), ни новых фильмов, ни зрителей с «умными глазами». И возрождения первой кинематографической столицы — не будет.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera