Сюжеты

Жан-дурак

История бельгийца, затерявшегося на Смоленщине на всю жизнь

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 54 от 24 мая 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

За два дня до смерти старик Жан проснулся и проворчал: «Хоть бы раз приснилась Бельгия. Нет, одни эти бабы из Владимирского…» Неподъемный гроб с телом двухметрового Жана везли двести верст из Смоленска в село Владимирское. И, если бы не...

За два дня до смерти старик Жан проснулся и проворчал: «Хоть бы раз приснилась Бельгия. Нет, одни эти бабы из Владимирского…»

Неподъемный гроб с телом двухметрового Жана везли двести верст из Смоленска в село Владимирское. И, если бы не случайно подвернувшийся трактор, одному Богу известно, как дотащили бы по размякшей слякоти гроб до погоста. И только несколько старух, из тех, может быть, что снились Жану за два дня до смерти молодыми, медленно брели к отрытой могиле.

С мылом в Россию

От Мари-Поль Пеэтерс, Остенде, Бельгия  — в Общественный информационно-разыскной центр, Россия, Москва.

Уважаемые господа,

Связавшись с российским консульством в Бельгии, я обращаюсь к Вам с просьбой найти моего отца, проживающего в России. В надежде на вашу помощь я передаю вам все данные, имеющиеся в моем распоряжении: Жан Ипполит Пеэтерс, родился 11.08.1919 г. в городе Моорсел (Бельгия). 16.01.1943 г. мой отец вступил в брак с Юлианой Верхюлст; 24.03.1944 г. родилась Мари-Поль Пеэтерс; в сентябре 1945 г. Жан Ипполит Пеэтерс покинул свое местожительство в Бельгии…

Мари-Поль, успешный дизайнер из Остенде, в Россию приехала, везя с собой несколько кусков туалетного мыла, банку растворимого кофе, изящные коробки бельгийского шоколада и странные воспоминания об отце, которого видела только раз в жизни — в полтора года.

…В письме от 17.10.1984 г. МИД Бельгии известил меня о следующем: Жан Ипполит Пеэтерс женат на Кире Ильиничне Семеновой и проживает по адресу: Холм-Жирковский район, Смоленская область, село Владимирское…

Село Владимирское, на полпути между Москвой и Смоленском, воплотилось из дорожной пыли даже раньше, чем мы его ждали. «Где живет старик-бельгиец?» — спросил я у селян, сразу поняв, что с тем же остроумием мог поинтересоваться, когда приедет на гастроли китайский цирк. Селяне глядели с мрачноватым любопытством, в вечереющем Владимирском стали проступать черты реальности, в которой и впрямь не было ничего нелепее сказки про Жана. «Так ведь он уехал. В Смоленск, к дочери»,  — наконец бросили селяне, и это тоже было словно в порядке вещей: жил здесь, в смоленских топях, старик-бельгиец, а потом вот взял да и уехал

«Жана ищете? — радостно остановилась старуха в резиновых сапогах и с ведрами без коромысла. — Так вот она, его изба…» Мари-Поль перевела взгляд с бабки на меня, потом на бабку и снова на дом с заколоченными ставнями. Она машинально фотографировала, словно по инерции обходила дом со всех сторон, скребя пальцем почерневшее бревно. Старуха, меланхолично наблюдая за перемещениями Мари-Поль, не умолкала. «Тут с ним мало кто дружил. Вот только брат мой, Сергей, очень его уважал».

Копавшийся в огороде Сергей оглядел Мари-Поль с головы до ног и степенно оценил: на Жана похожа. Конечно, Сергей очень уважал Жана. Хотя, по правде сказать, Жан к дружбе особенно не стремился. Похоже, будь на то воля Жана, он так бы и остался чудаком и инопланетянином, могучим и одиноким, как всякий в русской деревне, кто решится наутро после жестокой попойки, не опохмеляясь, надеть чистую рубаху и отправиться пасти коров.

«Он был в Германии в плену, познакомился там с женщиной из Василькова  — это километров двадцать отсюда, уже в Тверской области, приехал с ней, с беременной, сюда. А потом его другая подобрала». И вообще, Жан сделал здесь неплохую карьеру: стал начальником леспромхоза. Мари-Поль на глазах теряла нить сюжета. «Какой плен? Какая другая женщина?»

Уже в сумерках, разбираясь в записке, нацарапанной Сергеем, набираю Смоленск. «Можно Любовь Жановну?..»

Мы мчались в Смоленск в кромешной тьме и под нескончаемым ливнем. У магазина «Смоленские товары» два немолодых человека, мужчина и женщина, обессиленно вглядывались в огоньки на дороге. Мы остановились, мужчина и женщина пошли к подъезду пешком, наверное, чтобы не сидеть в темноте отсыревшей машины нескончаемые несколько минут, а мы молча въехали во двор и вышли. Никто не плакал. Мари-Поль что-то сказала по-фламандски. Жан что-то хлопотливо пробормотал по-русски. Мы вошли в подъезд, и на лестнице он, задохнувшись, остановился. «У меня астма», — опершись на перила, пояснил Жан.

А стол в обычной смоленской хрущевке уже был покрыт коленкоровой скатертью.

— За встречу, — сказала Люба.

— Santo, — откликнулась Мари-Поль.

— За родину — за Сталина! — хитро подмигнул Жан.

Фламандский уголок

Уже завтра он примется подливать Мари-Поль водки, послезавтра — пива, а она не пьет, и Жан будет ее подначивать: это не по-русски. Старик, вспоминая забытые фламандские слова, пытался пробиться к свалившейся с неба дочери, а та продолжала растерянно улыбаться. Жана, впрочем, это смущало не больше, чем само величие момента, и ему было совершенно не интересно, отчего так напряженно улыбается Люба. «Чем они питаются?» — с мукой на лице спрашивала она меня, как если бы речь шла о южноамериканских тапирах. Она взволнованно ходила по кухне, чтобы конфиденциальным шепотом, держа в руках стопку чистых полотенец, спросить: нужно раздать их всем на колени?

В коллекции Жана, которую он много лет прятал от всех на антресолях в своей маленькой комнате, все те же непочатые банки растворимого кофе, нераспечатанные блоки сигарет, неуклюжий «Полароид». Все это пришло в коробках, оклеенных желтой бумагой со штампами на фламандском. Бельгийские родственники, о которых Мари-Поль тоже услышала впервые, разыскали Жана еще в начале 60-х. Слали они и письма, которые Жан, будто на случай кораблекрушения, хранил в полиэтиленовом пакете. Письмо от брата — с рассказом о покупке дома во Франции. «Видишь, — писал ему в ответ Жан, — а я даже велосипед себе купить не могу…» Письмо вернулось к Жану с явными признаками вскрытия и штампом: «Адресат не найден».

Жан достает другие свои пожелтевшие раритеты. «Ваше письмо было переправлено в посольство Королевства Бельгия… С глубоким и искренним уважением, В.М. Молотов». По письмам можно учить историю. «Ваше письмо переправлено… С искренним уважением, А.А. Громыко». А вот переписка с бельгийским послом. 1950-е сменяются 60-ми, но каждая строчка сочится одной и той же вежливой и чуть сокрушенной улыбкой. «Отвечая на Ваш запрос, сообщаем, что мы, к сожалению, получили от Вас не все необходимые документы… С почтением, посол Лоредан». «Изучая Ваш запрос, мы установили, что в 1956 году Вами было принято советское гражданство. С почтением, посол…» Улыбка становится все более натянутой.

Мари-Поль достает из сумки пачку фотографий. Она показывает отцу его внучку, внука, правнуков. Жан отвечает ей своим фотоархивом, еще довоенным, еще бельгийским. Мари-Поль узнает свою мать: точно такая же фотография есть и в ее альбоме в Остенде. Люба, прикусив губу, шепчет: «Он никогда не говорил, кто это».

Жан, как выяснилось, много чего не говорил. На следующий день Жан взял Мари-Поль за руку и увел в свою комнату, чтобы наконец рассказать ей свою историю. Тоже, впрочем, не до конца.

Тролль заговорил

Люба, выросшая на рассказах о том, что два года своей жизни ее отец провел в фашистском плену, кропотливо собирала бумажки для получения компенсации. Письмо, отправленное в Москву, так до сих пор и остается без ответа.

Она уже подружилась с Мари-Поль, как могут подружиться две незнакомые женщины, оказавшиеся сестрами, но Мари-Поль явно не могла дождаться, когда Люба хоть на минутку выйдет из комнаты, чтобы прояснить очередную загадку. «Отец просил не говорить Любе о том, что был женат на моей матери. Почему?» О том, что Жан все эти годы знал о существовании Мари-Поль, сообщать Любе тем более не рекомендовалось.

С другой стороны, Люба, которая давно подозревала истинную цену путаным отцовским версиям, теперь тоже проявляла недвусмысленную заинтересованность. На пути к истине стоял прямой и насмешливый тролль Жан.

«Сделано в России!» — ехидно глянул он на стол, угрожающе накренившийся от попытки поставить на него лишнюю кастрюлю. «Русские — в футбол? Вот бельгийцы… «Андерлехт»!»

И тогда, высказав в глаза Жану все, что накопилось об «Андерлехте» в частности и бельгийском футболе вообще, решаюсь на провокацию. «Ведь не все в России хуже, чем в Бельгии», — с примирительной вкрадчивостью сказал я. «Это что же?» — запальчиво откликнулся Жан. «А женщины?»

Трюк был, конечно, дешевый. Но старик, поникнув, задумался. И начал вспоминать.

— Когда американцы нас в мае 1945-го освободили, с нами было 18 русских, которые не хотели возвращаться в Россию, и мы взяли их с собой. Рядом оказалась русская девушка, я ее пожалел и повел домой. Мари-Поль полтора года было, а жена моя, Юлиана, заревновала. Я тоже рассердился, собрал вещи — и мы ушли. В русское посольство. Она домой захотела.

— А вы-то зачем в посольство пошли?

— А просто так. Между нами, кстати, еще ничего не было. Проводить решил. Ну мне там и начали рассказывать: мол, СССР — страна трудового народа и как там меня ждут. Я и поверил. По дороге, кажется, в Польше, помню, один американец меня за руку схватил: ты, говорит, дурак, куда едешь?! Но тут же какой-то человек подошел и сказал: «Все правильно, товарищ, не слушай никого, езжай». И мы поехали дальше, к Марии, в ее село.

Спустя несколько дней после приезда Мария родила сына.

Наша с Мари-Поль мозаика начала складываться.

Глобализация по Жану Пеэтерсу

Сегодня Моорсел — благополучный пригород Антверпена. А тогда, до войны, в этом захолустье только-то и была, что маленькая ткацкая фабрика, на которой трудился 20-летний Жан. Провинциальное спокойствие будней, по воскресеньям кино, танцы и успех у девушек из большого города Антверпена. И тут — война. По обходному пути во Францию, мимо неприступной линии Мажино, немцы входят в Бельгию.

Бельгийцы по праву гордятся своим Сопротивлением, но Жан никакого отношения к нему не имел, да и вообще отношение оккупантов к близким соседям-фламандцам было сравнительно лояльным. Однако порядок есть порядок, и разнарядка рейхсканцелярии об отправке определенного количества молодых бельгийцев в Германию Жана не обошла. В начале 1943-го он оказывается на металлургическом заводе неподалеку от Ганновера. Принудительные работы между тем были не слишком подневольными, Юлиана, поехавшая с ним, жила неподалеку в гостинице, а ближе к осени отправилась домой рожать Мари-Поль. Словом, пришло время появиться на сцене Марии, угнанной на тот же металлургический завод из тверской деревни Васильково.

Советская страна, наверное, не зря до конца своих дней подозревала таких, как Мария. С одной стороны, сотни тысяч несчастных людей, отправленных за тысячу километров от дома, без особенной надежды когда-нибудь вернуться. С другой стороны, победа и свобода застигли их в отличие от других соотечественников в центре Европы, где они оказались равноправными участниками первой и невиданной глобализации. Бельгиец Жан мог влюбиться в немку, француженку или польку. Русская Мария могла оказаться в эшелоне, увозившем ее в Мадрид, Рим или Прагу. Намертво заваренное окошко на одно историческое мгновение приоткрылось, и сквозь него мелькнул мир с немыслимой географией. Мария, угнанная из тверской деревни Васильково, поехала с Жаном в Брюссель.

Тем временем уже наступало лето 1945-го  — первое послевоенное лето не самой богатой страны разрушенной Европы. На что они могли рассчитывать в неуютной столице — без денег, без карточек, без работы, без родни,  — парень из бельгийской деревни и девушка из тверской? И Марию потянуло в родное Васильково. Жана долго уговаривать не пришлось. В ободранной комнатушке, именовавшейся советским посольством, его встретили с понятным радушием, вместо бельгийского паспорта выдали непонятную бумажку, оказавшуюся одновременно и свидетельством о браке с Марией, и пропуском в страну побеждающего социализма.

Жан формально оставался мужем Юлианы, но советских дипломатов это нисколько не смущало. Они-то прекрасно понимали то, что Жан в эту минуту еще, конечно же, не осознавал: все его прошлое вместе с Юлианой, с Мари-Поль, с Моорселом и большим городом Антверпеном одним росчерком посольского пера исчезает навсегда.

Русская азбука

Люба в сотый раз прокручивает для себя проясняющийся понемногу сюжет и, почему-то улыбнувшись, вспоминает: «А уж погулял наш папка… Через это мама, думаю, инфаркт и получила». Жан, широкоплечий и неугомонный, и в свои 80 с лишним был хоть куда, а уж тогда странный бельгиец-балагур, в обезмуженной русской деревне был обречен стать первым парнем.

Хотя о том, что случилось после переезда из Брюсселя в Васильково, Жан вспоминает неохотно. Вместо страны пролетарского единения Жан с тоской обнаружил пейзаж, на котором все их костюмы, платья и шляпки, привезенные в больших заграничных чемоданах, смотрелись таким же недоразумением, как и сам Жан. По прошествии недолгого времени, видимо, это обнаружила и Мария. Оправившись от родов, Мария пошла в загул, а через несколько месяцев и вовсе выгнала своего бельгийца из дому.

Жан оказался в положении, отчаяннее Робинзонова — ни дома, ни документов, ни лишней рубахи из оставленных у Марии чемоданов. Его фламандский для крестьян был немецким, и что, кроме злобы и побоев, могло сулить данное ему прозвище — Немец — в послевоенной тверской деревне? Он одичал — ночуя, если повезет, в брошенном сарае, а чаще в мшаниках, питаясь, если посчастливится, сырой гнилой картошкой, а нет — так грибами да кореньями. Он не мог даже побираться, не зная ни слова по-русски, и кто-то сердобольный начертал ему большими буквами на грязной картонке «Помогите!», и с ней он бродил по голодным дворам. Иногда помогали, чаще приходилось уносить ноги. Порой подворачивалась грошовая работа, скажем, стропальщика на лесосеке — никто, кроме него, не рвался, впрягаясь вместо быка в бечевку, ворочать лес.

Продолжалась такая жизнь без малого два года. Люба вспоминает свою мать. Кира приютила его, навсегда разругавшись с собственной матерью, — для нее, потерявшей на войне сыновей, Жан так навсегда и останется Немцем. Кира, ни слова не знавшая на Жановом языке, учила его писать и читать по-русски. Писать он так и не научился. А потом ушел и фламандский, оставшись только в пальцах. Жан и Мари-Поль, кстати, быстро нашли способ общаться без переводчиков: дочь говорила, отец в ответ писал.

Последняя тайна Жана Пеэтерса

…В 1948-м Жана вызвали в райцентр Холм-Жирковский подписать какую-то бумагу. Он подписал — откуда ему, еще не умевшему читать, было знать, что его просьбу о вступлении в советское гражданство удовлетворит сам товарищ Сталин. Ловушка захлопнулась окончательно.

Кстати, в Холм-Жирковский его вскоре снова пригласят. Бог знает, какие карьерные перспективы виделись местному инструктору райкома, решившему пополнить ряды КПСС представителем братского бельгийского пролетариата. Жан не поддался. Тогда-то он впервые и послал человека по-русски. Не по злобе: «Просто я думал, что у русских такая форма отказа»…

Жан не оставлял попыток спастись, хотя бы под видом туриста. Но каждый раз, когда приходило время получать загранпаспорт, международная обстановка, как назло, накалялась, и паспорт в очередной раз откладывался. Где-то ближе к 80-му он окончательно смирился.

— А где-нибудь, кроме Смоленска, были?

— А как же? Вот в Куйбышеве был как-то…

Куйбышев, решил я, Жан просто путает с Саратовом, куда, как я уже знал, он однажды сбежал от Киры с ее подругой, прожил там год, и за руку был женой возвращен обратно. Но нет, это совсем другая история. Как-то отправили Жана, начальника лесосеки, в командировку в Ярцево, тоже под Смоленском. «И там, в электричке, я познакомился с французом. С таким же дураком, как я. Тоже вернулся из Германии, тоже с русской бабой, которая его так же и выгнала». По-французски Жан не знал ни слова, русский оба знали хуже, чем немецкий, которому слегка нахватались в войну. «В общем, позвал он меня к себе в деревню, я и поехал. На несколько месяцев».

А Бельгия уходила в прошлое, она зарастала смоленскими мхами, Жан продолжал балагурить, но астма все чаще заставляла его останавливаться по пути на второй этаж его смоленской хрущевки.

— Вы поедете в Бельгию? Теперь-то можно.

Старик долго молчал, не глядя на меня. «И кем я там буду?..»

Он поедет в Бельгию, в свой Моорсел, — он это уже знал. «Да я там знаю каждый дом, я там любую дорогу найду с закрытыми глазами…» Он поедет в Бельгию вместе с Любой и заставит собрать ему вещей намного больше, чем ему потребуется для месяца жизни. Из Бельгии они заедут по дороге в Москву, и мы, оставшись вдвоем и разлив по стаканам, будем долго говорить про Бельгию, которая, оказывается, и в самом деле существует, только Жан там не нашел для себя ничего нового. И только когда мы с Любой поднимем, не чокаясь, рюмки за Жана, она откроет мне его последнюю тайну. «Он меня там, в Бельгии, спрашивал: «А ты без меня до Смоленска-то доберешься?» Понимаете, он до самого отъезда верил, что родственники его там оставят. А Мари-Поль уже была в больнице — химиотерапия».

— И что, он бы все здесь оставил — и вас, и внуков?

— Да не раздумывая.

В голосе Любы нет ни капли упрека или обиды…

…Нам с Мари-Поль уже пора было возвращаться в Москву. Жан с таинственным видом завел меня в свою комнату и вручил блок «Мальборо» — из неприкосновенной посылки, которая, как ковчег Завета, таилась на антресоли. Перехватив взгляд Любы, я догадался, что совсем необязательно открывать Жану, что теперь «Мальборо» продается в каждом киоске. О скором будущем тогда знала только Мари-Поль, но никому об этом не сказала: до трактора, везущего гроб с Жаном, она не доживет всего месяц. И теперь это все, что осталось: мы спускаемся во двор, старик глядит мимо Любы, мимо Мари-Поль, мы торопимся сесть в машину, потому что снова ливень, потому что впереди тяжелая и долгая дорога и потому что видеть лицо Жана, на которое льется с козырька неизменной его кепки вода, просто больше нет сил.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera