Сюжеты

Не умиляться, а упираться

Франк Касторф и Чеховский фестиваль — в поисках Чехова

Этот материал вышел в № 57 от 31 мая 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Елена Дьяковаобозреватель

 

А тихим лирикам — по шапке, а сентименталистам — по ушам, а последних созерцателей — разбудить (и диким довольно-таки криком). IX Чеховский фестиваль открылся резким боевым дребезгом жестяного барабана — мировой премьерой спектакля Франка...

А тихим лирикам — по шапке, а сентименталистам — по ушам, а последних созерцателей — разбудить (и диким довольно-таки криком). IX Чеховский фестиваль открылся резким боевым дребезгом жестяного барабана — мировой премьерой спектакля Франка Касторфа «В Москву! В Москву!».

Резкость — знаковая. Чехфест в год 150-летия А.П.Ч. составлен большей частью из копродукций самого фестиваля: Чехова (или действа о нем) ставят очень известные режиссеры. Тут не юбилейная благоглупость: и сюр «Тарарабумбии» Крымова, и черный фарс Касторфа (а впереди — Матс Эк, Жозеф Надж, Дмитрий Черняков, Важди Муавад) — поисковая работа нового понимания. Что, собственно, этот доктор прописал?

Касторфа вызвали отвечать первым. Знаменитый режиссер, руководитель берлинского театра Volksbuehne с 1992 года, всею жизнью заслужил славу возмутителя спокойствия и потрясателя основ. Чехова Касторф не ставил никогда: его сквозная тема — Достоевский («Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы»). А также: Брехт и Хайнер Мюллер, Селин и Сартр, «Берлин, Александерплац» Деблина (превращение блестящего Берлина 1920-х в столицу Третьего рейха вновь и вновь мучит режиссера), Эльфрида Елинек и Эдуард Лимонов, «Зойкина квартира» и «Мастер и Маргарита». Пока Касторф тут у нас дает премьеру Чехова, в его берлинском театре идет симпозиум «Идея коммунизма. Философия и искусство» — с показом видео-инсталляции по роману «Что делать?».

«В Москву! В Москву!» театр Volksbuehne делал два года. Симбиоз «Трех сестер» и рассказа «Мужики» Франк Касторф многажды объяснял и проговаривал:

— Чехова в Германии и во Франции сегодня ставят чаще, чем Шекспира. Но меня всегда злят эти тонкие, сентиментальные, ностальгические спектакли с их безмерной жалостью к героям. Этот сантимент раздражал Чехова в актерах Станиславского. Для меня главная тайна: почему он так настаивал, что пишет комедии? И почему его никто не услышал ни сто лет назад, ни теперь? Ведь «Три сестры» начинаются как водевиль. Эти подарки на именины Ирине: один нелепее другого! Разговоры о труде… но тут ждут труда, как Владимир и Эстрагон ждут Годо! Для меня вообще Чехов предваряет Беккета. Самое интересное — его паузы. Все, о чем умный, очень трезвый автор умолчал.

Я нашел свою паузу в совпадении сюжета «Трех сестер» с «Мужиками». Два текста, как два поезда, несутся по параллельным путям, отражаясь друг в друге. Ольга, героиня «Мужиков», тоже рвется в Москву. Из нищеты, из жестокого крестьянского мира. И она придет в Москву! В финале рассказа эта Ольга уходит в Москву пешком, за руку с дочерью. Они просят хлеба под окнами — но идут. И придут! В пьесе же только один человек изменяет мир «под себя». Конечно, Наташа. Чехов видел и ее в русской жизни.

Я его никогда не ставил… возможно, из глубокого уважения. В Чехове нет пыла и пафоса Достоевского: чем он и интересен. Человек очень умный и трезвый — он не может поставить ясный диагноз людям и времени. Потому что именно по трезвости своей — ни в чем не уверен до конца. И от этого потерян и растерян.

…На сцене — изба «мужиков» Чикильдеевых, твердо стоящая на земле. И веранда Прозоровых, поднятая так высоко, что похожа на балкон балагана. Жесты припадочно-резки, как в немой фильме 1910-х. Крики хриплы. Мундиры офицеров безнадежно помяты. Вершинин (Милан Пешель) похож на деревянного солдатика на пружинках. Оператор упорно ходит за персонажами (именно Касторф в 1990-х вывел на сцену видеопроекцию, а уж из Volksbuehne ее растаскали по театрам мира) — но к бесцеремонным хроникам катастроф online зритель давно привык.

Кулыгин (Сир Генри) — прям, как деревянный паяц, блистает оскоминой улыбки и говорит только по-английски. Но так его речи о директоре и неустанное «I’m satisfied» звучат еще убедительнее, чем «Я доволен» (в финале Маша простонет: «У, канадец хренов!») Гэгов полно: Андрей забыл купить Бобику мюсли, Вершинин (шут знает зачем!) пытается обнять Тузенбаха. Но как убедительно меняется Наташа (Катрин Ангерер): от чучела в кокошнике, точно выступившего из рядов первомайской демонстрации (бывали такие — с дружбой народов), до дамочки в малиновой лисьей шапке и китайской золоченой парче. Новая хозяйка дома сидит в вольтеровском кресле, лопает конфеты «Моцарт», орет о народе-богоносце. По Касторфу — и Няня, все забыв, умильно прислуживает ей…

Этот резкий свинг уже кажется фальшивым. Не чеховским. И не русским. Накал и гротеск очень немецкого, брутального, как зонги 1920-х, фарса таков, что иногда хочется шепнуть автору: «Стали мировым достоянием — терпите!» Так оно идет и в «Мужиках», где Касторф поставил и черновые главы, спрямив и заострив то, что Чехов лишь чуть наметил: проституцию Ольги и ее дочери «в Москве, в Москве».

Но есть и смыслы замечательные. Особенно — родство Ольги из «Мужиков» (Маргарита Брайткрайц отлично ее играет) с сестрами Прозоровыми. Все они в финале — «Россия в черном». Стоическая. Растерянная. Отступившая в тень. Отдавшая все, что принадлежало ей по праву. Все, кроме убеждения: «Нельзя обижать никого на свете — ни простых людей, ни немцев, ни цыган, ни евреев».

Но так много с нездешней трезвостью вывернуто наизнанку, что спектакль Касторфа (и в этом главное его отличие от «традиционного Чехова») не дает нам санкции умиляться всем своим потерям по причине душевной трепетности. Не-ет, у нас нет права умиляться. А вот право упираться на своем — есть.

…И ведь все самое жесткое, «черное», что выкрикнуто со сцены, с беспощадными страницами «Мужиков», с оглохшей кошкой, которую «так, побили», с отказом деревни тушить пожар и собирать деньги на школу, с воплем «Чай да сахар! Барыни какие! Нагуляла в Москве пухлую морду, толстомясая!», с непростительным хамством нежной Ирины на телеграфе — все тут чеховское. Доподлинное. Дословное. А по новым, очень подробным биографиям А.П.Ч. — понятны и источники его опыта. Хоть Рейфилда бери, хоть совсем новую книгу Алевтины Кузичевой «Чехов» в «ЖЗЛ» — после чтения их привычный образ кроткого доктора в пенсне кажется умильной ложью.

«Новый Чехов» много сложнее, сильнее, трезвее. И как же он теперь нужен!

Опять же: чтобы не умиляться, а упираться. Не всхлипывать о потерях, а понимать их причины. И меру своей — личной и сословной — ответственности.

Этого Чехова и ищет IX фестиваль. Прихотливый и причудливый язык театра страхует поиски. Именно в нем, непростом, — залог того, что мы не превратим ударными темпами Чехова-Гаева в Чехова-Лопахина. А то с нас бы сталось…

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Благодаря вашей помощи, мы и дальше сможем рассказывать правду о важнейших событиях в стране. Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас. Примите участие в судьбе «Новой газеты».

Становитесь соучастниками!
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera