Сюжеты

Жизнь на обочине «Сапсана»

Наши специальные корреспонденты изучали мир вдоль трассы знаменитого поезда, который воспринимается как символ богатого и успешного мира

Этот материал вышел в № 61 от 9 июня 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
 

Станция Шлюз — это четыре одноэтажных кирпичных дома и перрон. Все. Деревня Лисьи Горы в двух километрах от станции не видна за пролеском, и кажется, что Шлюз абсолютно отрезан от мира. Впрочем, так оно и есть.

(Продолжение. Начало — в  № 60 от 7 июня 2010 года)

Шлюз

213 км от Москвы, 437 км от Санкт-Петербурга

Станция Шлюз — это четыре одноэтажных кирпичных дома и перрон. Все. Деревня Лисьи Горы в двух километрах от станции не видна за пролеском, и кажется, что Шлюз абсолютно отрезан от мира. Впрочем, так оно и есть.

Теперь на станции Шлюз останавливается ровно одна электричка в сутки. 8.26, Бологое—Тверь, стоянка — 1 минута. А в сторону Бологое не останавливается вообще ничего. Но мимо ежедневно пролетает 22 электрички, 16 «Сапсанов» и десяток скорых.

— Мы действительно живем на обочине, — говорит Анна Чеславовна.

Анна Чеславовна Матижева (в девичестве — Сенкевич) похожа на барыню с картин Кустодиева. Полная, дородная, руками не машет — водит. Чистокровная полька, в молодости и представить не могла, что ее занесет в такую глушь.

Она родилась в Белоруссии, в городе Лада. Вышла замуж за военного, в Феодосию — «обольстилась морем и звездами на погонах». Когда ее старшему сыну исполнилось 3, а младшему — год, ее «окончательно заела гордость». Забрала детей, поехала в Москву. Но до Москвы не доехала, осела в Шлюзе.

Эти четыре кирпичных строения называют «казармами». Что это такое на самом деле, не помнят даже старожилы. Когда Анна Чеславовна въехала в свою «казарму» — «самозахватом, узаконила потом», в крыше была дыра, а печку топили по-черному. «Первое время такими слезами тут выла. А сейчас ничего».

Сейчас действительно ничего. В доме Анны Чеславовны — пластиковые окна, три телевизора, стиральная машина, попугай, который говорит «одно ругательное и одно матерное слово». А еще есть баня, три кошки, две собаки, 12 кур, «из которых три петуха», сливовые деревья, грядки со свеклой, бобами и горохом и выкопанный прудик с карасями. Есть даже совсем роскошь — кирпичный туалет.

Анна Чеславовна работала обходчицей и «монтером путей обыкновенным». Отвечала за участок в три километра, но обходила и 15. «Шпалы меняла, рельсы меняла». Летом следила, чтобы не было «выброса пути»: на жаре рельсы расширяются, расходятся, и поезд может «слететь». В 2005-м вышел закон, «чтоб всех баб убрали с самой железки», и Анна Чеславовна перебралась на перрон. Работала на перронном контроле в Твери и контролером в поездах, но не хватало «жесткости». И Анна Чеславовна устроилась в 4-ю горбольницу Твери — развозила еду по хирургическому отделению…

А потом электрички перестали замечать станцию Шлюз. Можно было ходить пешком до Локотцов — следующей станции — 3 километра по шпалам. Но вдруг оказалось, что с межпозвонковой грыжей и давлением 260 на 140 по шпалам ходить не получается, хотя полжизни она только этим и занималась. Так Анна Чеславовна стала безработной.

Она считает, что дело все-таки в давлении, потому что у ее нынешнего мужа, Владимира, та же самая «профессиональная» грыжа, а он эти 6 километров по шпалам ходить может. Выходит в 3.50 и успевает на тверскую электричку в 4.38. И до сих пор работает на своем вагоностроительном заводе. Жители Лисьих Гор пересели на велосипеды и 8 километров пилят до Лихославля — тоже вариант. Есть и такси. Но дорого — 80 рублей, да и подъезжает оно только к повороту на Шлюз, а это 2 километра от станции. Дальше дороги нет. Так что лучше уж пешком или велосипед.

«Здесь вообще нужен физический труд, — говорит Анна Чеславовна. — Как потопаешь, так и полопаешь».

Сейчас домашняя Лада и даже Феодосия кажется Анне Чеславовне «навроде утренних снов» — очень добрыми, но невозвратимыми. Вся ее жизнь оказалась завязана на железку.

«Я раньше думала, что железная дорога — самая безопасная в мире вещь. Не самолет же, не машина — две железяки и поезд, — говорит Анна Чеславовна. — А все очень страшно на самом деле».

Перечисляя свои прежние обязанности на железке, Анна Чеславовна говорит через запятую: «Людей, на куски разрезанных, собирала».

За 20 лет работы на железке она «собрала» их добрую сотню. «Люди засыпают в электричках. Проезжают свой Лихославль, выскакивают на Шлюзе. Следующей «собаки» не ждут, возвращаются прямо по путям. А с моего опыта: если человек выпил немножко и по путям —  50 процентов, что не дойдет. Зимой больше: по откосам сугробы, и люди идут ровно по рельсам. Не каждый успеет отскочить».

«А иногда и на моих глазах. Мальчик бежит мимо моего дома. «Тебе куда?» — кричу. «Мне в Лихославль». Я говорю: «Стой, электричка проедет сейчас, на ней доберешься». А он: «Тетенька, я дальше побежал». И спрыгнул на пути. И тут 24-ка, «Юность». Радуга красная такая. Он лежит — мешок фарша. Пока ментов вызывали, то-се, чайки, вороны спустились. Сидят, поклевывают уже. Я мужу говорю: «Давай простынкой накроем его». Потом говорили, что был обкуренный. Ни документов, ничего, захоронили как неизвестного. А мама и бабушка его через фото в газете нашли».

«Запомните: когда поезд сбивает человека, он не останавливается, — говорит Анна Чеславовна. — Нет смысла. И если кто-то выскакивает на пути прямо перед паровозом, машинист чаще всего не притормаживает даже. Потому что тормозной путь у скорых обычно за тысячу. А если включать экстренное, вагоны через голову полетят. Просто звонят дежурному: «На таком-то километре человек попал под поезд». Не «мы сбили», а просто — «под поезд». И все, рейс продолжается».

В 2000 году Муромский 182-й искалечил ее сына Гену. Тоже на ее глазах. «Генка спешил на электричку, перебегал пути. Думал, что навстречу электричка ползет, а оказался скорый. Выломана височная кость, правый глаз выпал на щеку. Трепанация черепа, пластика, три года по больницам. «Поэтому и не взяли в армию, и специальности не получил», — вздыхает Анна Чеславовна. Генка халтурит в Москве на стройках, «но что заработает, то и пропьет».

А четыре года назад у Анны Чеславовны погиб старший сын Петя. Разбился в Москве на машине: отказали тормоза. «Полгода пытались выходить, а он все равно умер, — тянет Анна Чеславовна как-то растерянно. — Я думала, тоже сдохну, а надо же, живу еще». И теперь, когда Анне Чеславовне звонят по вечерам, она то и дело говорит: «Петя, здравствуй». А потом вспоминает.

Анна Чеславовна с мужем и сыном занимает только половину первого со стороны Москвы дома. А во второй живет местная сумасшедшая — Нинка, Нина Ивановна Смирнова. Ее родители тоже были путейцами, а потом умерли. И сейчас Нина одна.

То ли серое пальто, то ли плащ, то ли халат, и розовый платок вокруг головы. В детстве Нина тяжело переболела менингитом. И теперь она орет на проходящие поезда: «Чего хотят?! Зачем ездиют?! Рельсы разгромить! Бомбу кинуть! Повесить и осудить!»

— Нинка, а че там наши соседи-цыгане делают? — подмигивая нам, спрашивает Анна Чеславовна.

— Известно чего! Жарят-парят! Обуваются-одеваются! — орет Нина.

— Нинка у нас — прокурор! — смеется Чеславовна.

— У меня камера есть! — вопит Нинка. — Видно, что тащат! Все цыгане тащат!

Половина Нины кажется другим домом. Спертый запах, груды тряпок по углам, пол устелен обрывками газет. Батареи банок: Нина их собирает и отмывает. Потолок в серых разводах — когда-то тут топилась печь. Сейчас не топится: нет дров, и Нина спит в одежде. На столе, на шкафу, под кроватью — стопки газет. Когда Нина получает свою пенсию  6200, она едет в Лихославль и покупает все газеты, которые найдет в киоске. «На 700 рублей где-то. Знакомая в том киоске работает, на Нинку не нарадуется, — рассказывает Анна Чеславовна. — Кроссворды, спорт — все гребет».

Еще на столе стоят три свежих, очень красивых, с умом составленных букета. Все свободное время Нина собирает цветы.

Анна Чеславовна отдает Нине старые вещи и раз в две недели пускает ее помыться в свою баню. Хотя соседство, конечно, некомфортное: «Нинка ж не топит. Зимой стенка в спальне моей, что с ее половиной граничит, инеем схватывается».

— А дров вы ей не подбрасываете?

— Так все равно у нее дымоход забит!

Ложится Нина не раньше двух: «Хожу! Брожу! За каждым слежу!» — «Иногда спишь, а она стучит в окно бутылкой, — жалуется Анна Чеславовна. — Я ей: «Б…ь, Нина, от…сь, голова болит». А она: «Пусти меня, поговорить хочу». Пускаю. А то совсем одичает».

А еще Нина часами следит за другими обитателями Шлюза — цыганскими детьми. Своих детей у Нины нет. И никогда не будет. Анна Чеславовна шепотом рассказывает, что «Нинка встречалась с одним и понесла, так мать ее в больницу в Тверь, а там все выскоблили и перевязали, чтобы ничего и никого больше».

Второй дом в Шлюзе нежилой. Здесь останавливаются рабочие, когда ремонтируют рельсы. Цыгане живут в двух домах с другого края платформы. Один дом занимают дед Николай и его русская жена Надя. В другом — большая семья: цыганка Лена, ее муж Саша и семеро детей — от года и девяти месяцев до семнадцати лет.

— Саша, Маша, Коля, Света, — начинает перечислять Лена. — Тьфу ты, много их больно!

Она, подбоченясь, стоит в дверях дома. А ее чумазые дети невероятной красоты виснут на перилах, раскачиваются на заборах, бегают в высокой траве. У Русаковых нет ни огорода, ни сада, ни скотины. Заросшая полынью и крапивой земля.

— Чем кормимся? Халтурим. Муж по строительству, я кому огороды копаю. Да 4 тысячи детского пособия. Вот и весь наш бизнес.

Дети собирают грибы и валежник, ягоды и металлолом. В школу никто из них не ходит. «Какая им школа, если одна электричка в день!» — восклицает Лена. Лукавит: Русаковы только год назад переехали из Новгородской области, и школа там была. Просто «у нас это как-то не очень принято. Я сама только 4 класса имею. Учу их сама немножко». Читать и писать маленькие Русаковы не умеет. Кроме старшей, Маши, — она может написать свою фамилию. Вся стена дома исписана мелом: Маша тренировалась.

В доме есть телевизор, и все знания о мире за границей станции Шлюз дети черпают оттуда. Старшие, правда, бывали в Лихославле. В Москве не бывал никто. «Некогда мне с ними кататься!» — смеется Лена.

А вот телефона в доме нет. Был мобильный, но потеряли. И поэтому, когда две недели назад у маленького поднялась температура, вызывать «скорую» бегали к Чеславовне. «Скорая» согласилась доехать «до поворота». И Лена «летела» сначала через рельсы, а потом 2 километра с маленьким на руках.

Анна Чеславовна с цыганами старается не общаться. Во-первых, «грязные». Во-вторых, выкапывали ее картошку. В-третьих: «Зарезала я поросеночка, а мяско засолила в банках. Так они у меня банку-то и с…и!» А было так. Чеславовна оставила подвал открытым… Не подвал — сокровищницу с многолетними запасами. «Раньше с южных поездов покупала персики, вишню, черешню, да и свое закатывала — лечо какое, грибы. Банок 200 за лето получалось». И вот возвращается Анна Чеславовна с работы, а муж ей говорит: «Сиганул кто-то из подвала, прямо мимо меня, и с банкой». — «Ну я сразу к цыганам. — Дверь открываю, а они вокруг банки сидят. Мяса там было — килограмма 4,5, так на донышке только и осталось. Хлеба у них, видимо, не было, еды вообще никакой не было, так они мясо так и ели! Без гарнира!!! — возмущению Анны Чеславовны, кажется, просто нет предела. — Я орать, а папка их, Саша, схватил лопату и чуть мне голову не размозжил. Я психанула, вызвала ментов, благо друзья надежные имеются. И теперь эти ко мне больше не суются. Только так иногда: дай, мол, грибочков».

Вечернее развлечение на станции Шлюз — смотреть на «Сапсаны». На перрон выходят за полчаса. Все — Анна Чеславовна, Нинка, Лена с детьми, Николай с женой Надей. И сразу же обрывают одичалую сирень — сделать веники от комаров: «Ядовитые скотины».

Но вместо «Сапсанов» по рельсам ползет какое-то чудище с красной мордой.

— Маневровый, что ли? — бросает семилетний Коля.

— Нет, ты че, дурак, это обкатной вагон, — поправляет его Света.

Дед Николай — колоритнейший цыган с беломориной в зубах — хвастается: «Богатый я внуками. 30 их у меня. Четыре сына было еще, выжило, правда, два. И дочка. Хорошая семья. Настоящая. Большая». Николай 16 лет проработал обходчиком. Теперь следит за детьми: «Хех, усмотришь разве! По рельсам бесы так и скачут!» «Бесы» довольно смеются.

Два вечерних «Сапсана» обитатели станции Шлюз пропускают молча. Только Маша теребит веревочку на шее — с крестиком и одинокой золотой серьгой.

Потом еще курили и смотрели вслед последней «птичке». Там была Москва.

— Вот ни за какие деньги в этой Москве не стала бы жить, — вдруг сказала Лена. — Каждый день там такая… это… тусовка.

— И не наша это судьба, — сказал Николай.

— И не судьба, — согласилась Лена.

Потом все пошли спать. Только Анна Чеславовна еще немного посмотрела перед сном два свои любимых канала — «Охотник и рыболов» и «Телемагазин». А «прокурор» Нинка ушла гулять, и не было ее до двух ночи пятнадцати минут, как она нам потом и доложилась.

До станции Локотцы нас провожает сын Чеславовны Гена. 3 километра идем по плитам, которыми выложена колея вдоль рельсов. Вроде по расписанию поездов быть не должно.

Гена рассказывает нам, что скоро у него начнется совершенно другая жизнь. Гена собирается устроиться в центральную больницу Твери работать охранником. «Только учиться на охранника надо целых 10 дней, — объясняет Гена. — А потом все — работа. Можно даже выбить график два через два. Не могу я существовать на этом Шлюзе».

Плиты шатаются и гремят. Шпалы зарастают мхом, лишайником и тонкой травой с белыми цветами.

 

Электричка Тверь — Бологое

Проезжая Муташелиху

222 км от Москвы, 423 км от Санкт-Петербурга

В электричке весело, даже, пожалуй, слишком. В середине вагона — гогочущая компания.

Женя, Серега, Юра, Антон и его девушка Валя.

Шашлык, пиво, чебуреки, очень паленая водка.

Ребятам жарко, сидят в одних шортах, футболки валяются рядом. Валя обмахивается рукой.

В Твери они дернули стоп-кран. Потому что «не все девушки успели до поезда добежать».

— Рука, бл…ть, затекла его держать. Онемела! — кричит Женя на весь вагон. — Я ору: «Быстрей, быстрей!» А они девушек затаскивают. Эй, девчонки, ну че, спасли мы вас? А? Че молчим?

Судя по кислому выражению лиц, три спасенные «девчонки» уже и сами не рады, что успели на эту электричку.

Женя, Юра, Серега, Антон и Валя вместе ездят на электричке каждый день. Кроме Сереги (он обычно выходит на станцию раньше), они все живут в Калашникове и вместе возвращаются с работы домой.

Женя и Серега — кладовщики. Юра про себя ничего не рассказывает. Антон — «мент поганый», сержант, сейчас учится, как доучится — пойдет на повышение. Валя — тоже пока что учится.

Антон и Валя встречаются уже три года. «На платформе и познакомились, — рассказывает Антон. — Только она в одну сторону стояла, а я — в другую. Так я прямо на рельсы прыгнул, чтобы у нее взять телефон! И закрутилось-завертелось! Давай целоваться, э!» Валя краснеет и отбивается.

«Ментом работать нестрашно, — говорит захмелевший Антон. — Нас же много, и у нас — оружие. Это нас люди боятся! И всякие чмыри нас боятся! Да и какие в Твери преступники? Наркоманы удолбанные одни!»

По проходу пробирается дед, трясет газетами. Газет не берет никто.

Женя вдруг хватается за газету, пытается вырвать. Но дед, оказывается, готов: товар держит крепко. Орет:

— Руки убрал живо!

— Да я посмотреть! — оправдывается Женя под общий смех ребят. — Я б денег тебе дал! Много!

— Денег я не видел, — строго говорит дед. — Только руки твои видел.

— Ладно, дед, замолк уже! — говорит Антон. — Пошел-пошел!

Дед уходит. Ребята продолжают пить. Серега подходит к девушке на соседней скамье и начинает перебирать ее волосы. Девушка сначала огрызается, потом жалобно уговаривает его перестать.

Вместе выходим в Калашникове.

В тамбуре за руку Жени цепляется какой-то мужик в джинсовой куртке:

— Парни, где милиция?

— Вот милиция, — Женя показывает на совершенно пьяного Антона. — Чего тебе?

— Багратян раздел меня. Снял все, часы, деньги. Фамилия: Ба-гра-тян. Там! — мужик машет рукой в сторону соседнего вагона.

— Иди проспись! — орет на него Антон, выпучив глаза. Парни хохочут, ссыпаются со ступенек. Платформы в Калашниково нет, и Антон помогает Вале спуститься: на 10-сантиметровых шпильках самой с электрички не слезть. Электричка дергается, отъезжает.

 

Станция Калашниково

231 км от Москвы, 419 км от Санкт-Петербурга

«21.03. «Сапсан» прошел», — говорит Ваня в рацию. «Еще парочка, и можно идти спать», — говорит он нам.

Ваня — «цербер». То есть человек, который охраняет «Сапсан».

«Цербером» быть непросто. «Церберов» все ненавидят. Не за то, что они охраняют «птичку». А за то, что их зарплата вопиюще не соответствует уровню дохода местных жителей. «Цербер» получает 1300 в сутки. «То есть я работаю 15 на 15 и за две недели спокойно делаю 20 штук, — говорит Ваня. — Ну где бы я еще такие деньги заработал?»

Ваня родом из Тамбова. Армия, потом работал охранником за 10 тысяч в месяц, потом повезло: завербовался в Москву, а оттуда его и отправили в Калашниково — охранять «Сапсан».

«Работа не то чтобы сильно сложная, но муторная, — рассказывает Ваня. — Пропускаешь каждую «птичку», передаешь время ее прохождения по рации следующему посту. И наблюдаешь за обстановкой до и во время прохода. Камни у нас не кидали пока, а вот бегать перед поездом пытались. Нужно задержать силой или убедить подождать, пока поезд пройдет».

Живут «церберы» тут же, на станции — в вагоне на запасных путях. Электричества в вагоне нет, воды тоже. К комарам «вроде привыкли». Мыться «церберы» ходят в калашниковскую баню. Кипяточек — «ролтон развести» — им наливают девочки-кассиры на станции.

Но это еще ничего. Завтра Ивану предстоит дежурить в Левошинке: «Вот там вообще п…ц. Не то что спать — присесть негде». Вообще-то в Левошинке Ваня дежурить не должен. Но «мы с ребятами станциями меняемся, чтоб им не так тяжело». Всего на Калашниково и Левошинку приходится пять «церберов». Двое из них местные, и график у них 2 на 2, «как у нормальных».

— А мне пятнадцать дней помучиться — и домой, — улыбается Ваня.

Дома его, впрочем, никто не ждет. Жены и детей у него нет.

— Я еще сам не решил, зачем мне эти деньги, — признается Ваня. — Работа — роскошь, от нее не отказываются. Может, потом путешественником буду. Вот в прошлом году я ездил в Украину, к морю. Понравилось, можно и еще. И Питер я ни разу не видел. Там, что ли, правда в белые ночи девушки в солнечных очках ходят?

Из станции выходит кассирша Ульяна. Молча отсыпает «церберу» семечек. Становятся рядом, начинают щелкать.

— Что, жалуешься? — спрашивает Ульяна «цербера». — Грех тебе жаловаться, морда ты наетая!

Оба смеются.

Ульяна живет в деревне Гриствянка, которой нет ни на одной карте, кроме военных. И каждый день она «топает» 11 километров до станции и 11 километров обратно. «Зато какой фитнес, девочки, — щурится Уля. — Зимой еще весила 104, а сейчас уже 73, красота».

Вообще-то у Ули есть целых два образования. Среднее — «Экономический работник лесной отрасли» и высшее — «Социально-культурный работник». Но оказалось, что кассиршей работать выгоднее.

— Искала и в Твери, и в Калашникове, и в Лихославле. ТЮЗы, ДК, концертные залы. Потолок моей специальности — 5 тысяч, — говорит Уля насмешливо и зло. — Была открыта вакансия режиссера в Тверском драматическом. 4300 в месяц. В Калашникове в ДК мне говорят: «Больше 5 не поднимешься ни при каком раскладе». Я спрашиваю: «Совмещать можно?» Ах нет? Ну и до свидания!

Работая кассиром, Уля получает «почти 12». И хотя пытается убедить себя, что работа хорошая и «необидно», чего там — обидно, конечно.

«Я ведь осознано шла на эту специальность — «Социально-культурный работник». Шесть лет учебы, хороший диплом. Книг сколько прочитала. А оказалось, кассиры стране нужнее, — смеется Уля. — А вообще на следующий год я попробую во ВГИК на сценарный пробиться».

Еще из вариантов трудоустройства в радиусе 11 километров от Улиного дома есть лесопилка и электроламповый завод. «Его долго финансировало Минобороны, потому что оборудование под изготовление лампочек легко переделать под изготовление гранат. Но недавно завод выкупил один человек. И творит там теперь, что хочет. Себя не уважать — там работать».

Кассир Ульяна. Станция Калашниково

В Калашникове живет 4700 человек. «Вообще местные живут огородами, — объясняет Ваня. — Еще лес валят — кто по лицензии, кто на сторону. Ну и браконьерствуют, то есть охотятся. Вы не думайте, они не для понтов, ни шкуру на стену, ни тушку на рынок. Просто один лось — это 100 килограммов мяса. Это типа на зиму семью обеспечить».

Еще в лесах вокруг Калашникова водятся кабаны, медведи и даже рыси. «Бабка из Федоськина два года назад пошла по грибы. И пропала, — пугает нас Уля. — Нашли объеденную. А головы так и не нашли». А зимой — редко, но бывает — пролетают полярные совы.

Еще реже, чем сов, здесь можно увидеть только местных милиционеров. «Сегодня двое по перрону шли, — рассказывает Уля. — Так девчонки все из касс выбежали — посмотреть».

До главной площади от станции доходим за пять минут. Пара лавочек, травяной газон.

И точно такой же Ленин, как в Редкине.

Местные объясняют, что не точно такой же. На груди у калашниковского виднеется шрам от сварки. Месяц назад местный парень решил сдать вождя на цветмет.

— Отпилил верхнюю часть, а она и грохнулась на него, — рассказывает поддатая Алена, держа на руках двухлетнюю племянницу-именинницу (празднуется ее день рождения). — Так Ленин порвал ему живот и селезенку. До сих пор в больнице в Твери мальчик лежит. А Ленина только пару дней  назад как  приварили и серебрянкой подкрасили.

До этого нижняя часть вождя три недели стояла, прикрытая простынкой.

Главная площадь Калашникова

Дальше — Дворец культуры имени того же Ленина. У каждой колонны угнездилась компания. Густо накрашенные девочки обмахиваются березовыми вениками: комары. Подходы к ДК густо усыпаны уже пустыми бутылками. У калашниковской молодежи есть еще одно развлечение — «горящие карты». Это когда проигравший в «дурака» должен поджечь какой-нибудь дом.

«Зато теперь пожарная часть Калашникова чуть ли не самая профессиональная в области», — говорит Уля.

Дальше — школа (зданию 120 лет), затем — училище, «поновее» — 75. И — пожарище от сгоревшей больницы, заросшее фиолетовыми цветами. Уля рассказывает, что каждые выборы здесь начинаются с того, что больницу обещают отстроить заново. Но дальше фундамента дело пока не продвинулось. И из Калашникова едут лечиться в Тверь — за 64 километра.

Напротив руин больницы — амбулатория. Здесь можно получить скорую медицинскую помощь. Перегнувшись через забор, смеются две нянечки в белых платочках. Тут же топчется бабушка — Галина Михайловна, 73 года. Галина Михайловна услышала, что в амбулатории скоро откроют дом престарелых, и пришла «встать в очередь»: «Одинокая я, немощная, заботиться обо мне некому, так я к вам пойду. Вот только картошку докопаю и сразу пойду».

Поселковая амбулатория. 73-летняя Галина Михайловна уговаривает няничек поставить ее на очередь в дом престарелых

Калашниково заканчивается. Начинается лесная дорога, которая, по словам Ули, вскоре перейдет в «непролазное месиво». Уле пора обратно на станцию, а нам предстоит пройти семь километров до деревни Бухалово.

Пытаемся дать Уле наши телефоны: чтобы было где остановиться, когда приедет поступать во ВГИК. Уля телефоны брать не хочет:

— Обойдусь. И знаете, мне нечего делать в вашей Москве. Там надо просить, заискивать, быть обязанной. По телевизору: «связи, связи, связи…» Я, наверное, слишком гордая. Я хочу здесь хозяйкой, в своем хуторе. Чтобы и дом на солнечных батареях, и канализация, лошади, и собаки, и машина-внедорожник. Я знаю, что для этого нужно много работать.

— Я много работаю. Мне 26, и я все время работаю, — говорит Уля. — Но, наверное, чтобы сбылось, надо жить в другой стране.

Затем Уля подробно объясняет, что, если встретим медведя, надо «взять палку побольше, поднять руки и махать ими над головой — тогда он подумает, что перед ним большой зверь, и, наверное, уйдет». «Не кричите только, — говорит Уля. — зверей это очень раздражает». Уходит.

В следующем номере читайте:
— Станция Бухаловский переезд. Что такое абсолютное бездорожье. Как инсульты лечат по телефону, а покойников вывозят на электричках.
— Станция Леонтьево. Кто на самом деле кидает камни в «Сапсан». Что было бы, если б местным дали танк.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera