Сюжеты

Бог садится на свободное место

Семен Спивак считает, что наше время — восемь вечера

Этот материал вышел в № 63 от 16 июня 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Марина Токареваобозреватель

 

Режиссеры — одинокие люди, главные режиссеры одиноки особенно. Талант хрупок, всегда нов, в целом необъясним. Две эти сентенции описывают героя чуть ли не исчерпывающе. Семен Спивак, главный режиссер петербургского Молодежного театра, из...

Режиссеры — одинокие люди, главные режиссеры одиноки особенно. Талант хрупок, всегда нов, в целом необъясним. Две эти сентенции описывают героя  чуть ли не исчерпывающе.

Семен Спивак, главный режиссер петербургского Молодежного театра, из племени лидеров-затворников; ни академического статуса, ни поддер-жки чиновников, ни тени сановной сытости. Взамен всему, как говорил Набоков, «безымянный озноб искусства». Он читает Библию и занимается йогой. Он ставит спектакли, в которых — краткими мгновениями или длинными сценами — сгущены тончайшие, иррациональные слои жизни. «Молодежному» — тридцать, Спиваку шестьдесят, за двадцать один год они проросли друг в друга, чтобы создать свой общий художественный побег.

— Зачем сегодня заниматься театром?

— Для меня это как вопрос, зачем женщинам рожать детей.

— Какая мысль приходит к вам постоянно, когда вы просыпаетесь? Или это всякий раз другая мысль?

— Нет, одна и та же: у нас почти всегда идет дождь, и я всегда боюсь репетиций. Но у китайцев (я очень увлекаюсь Востоком) прочитал, что страх — замечательная вещь: чем раньше ты начнешь бояться, тем быстрее он пройдет.

— Как репетируете?

— Делаю все для того, чтобы артисты начали смеяться. В студенческие годы я прочел в журнале «Театр» статью «Эвристическая роль юмора», она произвела на меня глобальное впечатление. Из нее я узнал, что юмор — часто предвестник драмы, предвестник тишины. И если мне на репетиции удается создать атмосферу смешливой легкости, происходит некое расслабление, и тогда мы можем дойти до самого нерва сцены, становится тихо-тихо и серьезно.

— А мне рассказывали, что вы можете страшно кричать, топать ногами, ругаться матом. Сама как-то слышала по трансляции…

— Я кричу, да, очень сильно. Это обычно бывает только на выпуске. Выкрикиваюсь — и потом идет замечательная работа.

— Я как-то сидела за вами на замечательном спектакле «Преступление и наказание» Камы Гинкаса, вы ушли со второго действия. Театральная ревность, зависть вам свойственны?

— Думаю, да. Знаете, мне кажется: в жизни очень важно понять, что ты не святой. И простить себя в этом. Да, у меня есть свои складки в характере, но, несмотря на зависть или избыточную соревновательность, наш театр больше всех приглашает режиссеров со стороны.

Можете обозначить свое режиссерское кредо?

— Его нет. Я просто смотрю: какое на улице время суток. В расширительном смысле. Допустим, в 90-е годы для меня все время было 2—3 часа ночи, и я ставил комедийные спектакли, лопатами в них напихивал иронию, это необходимо было зрителю, чтобы подумать: да ну, ерунда все! А сейчас я ощущаю, что у нас около 8 часов вечера. Как никогда нужно человеческое, психологическое начало в театре. И поэтому позволяю себе раскалять какие-то сцены, как иголку или гвоздь, и приближать их к зрителю. Иногда перед спектаклем собираю артистов и говорю им идиотскую фразу: «Ребята, давайте сегодня без искусства!» И они понимают. Трезвость осознания себя и передача этого осознания зрителю очень важны.

— Как вы находите ту алхимию, которая в самый банальный контекст вносит элемент волшебства, откуда она приходит?

— Дело в том, что я не ищу. Но если день складывается хорошо, если близкие здоровы и я сам ничего, то по дороге на репетицию у меня совершенно опустошается голова. А где-то у Конфуция, что ли, я читал, что Бог садится на свободное место. Почти по Михаилу Чехову: я задаю вопросы — и мне приходит ответ, ниоткуда приходит совершенно неожиданное понимание.

Какие реальные люди и события вас сложили, сделали?

— В Петербурге был потрясающий режиссер, Геннадий Опорков. Я посмотрел его спектакль «С любимыми не расставайтесь…» и был потрясен.

Потом я попал к нему на практику, он ставил пьесу «Вечная мерзлота». И спросил, как мне пьеса. Я сказал честно: ужас! Он страшно напрягся. А потом вдруг предложил: а хочешь — будешь работать у нас? Бывают случаи в жизни, это один из Случаев.

Еще один связан с моей матерью. Я окончил Инженерно-экономическую академию, отработал 2 года, потом прошел в театральный, и был конкурс-зачисление. Мне сказали: если не достану открепления, речи быть не может. И мама поехала в Москву, ей отказывали, ее выгоняли там из каких-то кабинетов, но у нее была такая решимость, что она всего добилась; в последний миг я принес справку, и меня зачислили. Если бы она этого не сделала, я не был бы режиссером.

И третий. Ефим Падве, который видел всего один мой спектакль «Дорогая Елена Сергеевна», в тяжелый для себя момент в управлении культуры вдруг назвал мою фамилию — и меня сделали главным.

— Каким вы были 21 год назад, когда пришли в «Молодежный»?

— Наверное, человеком, который почувствовал свой путь. Было ощущение, что могу перевернуть мир.

— Через 10 лет иллюзия сохранилась?

— О нет! У меня в этом театре было такое страдание. Как известно, когда Сталин хотел уничтожить какой-нибудь коллектив, он соединял два театра. Когда я пришел в «Молодежный»,  дал себе слово: буду объективен со всеми, и тут же мои артисты и артисты, к которым мы пришли, сцепились между собой. Я попал между шестеренок, и это было, наверное, самое тяжелое время в моей жизни.

Три года подряд я каждый вечер читал Библию, чтобы научиться прощать. Вообще этот театр меня научил многому — прощать, любить человека, который ко мне плохо относится, понимать, что есть свет…

…Когда я ставил «Грозу», один из любимых моих спектаклей, был еще молодым, самоуверенным, отчасти самовлюбленным, склонным к эпатажу — и вдруг у меня целый месяц не получалось ничего — ни одного слова, ни одной сцены.

Я возненавидел себя, заболел, стал плохо ходить. Однажды сел дома ужинать и вдруг страшно захотел спать, уснул и увидел: от окна отделилась фигура, я сразу понял, кто это. И спросил: «За мной»? Мне ответили: «Нет, только посмотреть на тебя…» Я проснулся и сказал жене: «Я только что разговаривал с Ним».

На следующий день все стало получаться. Я понял то, что мне хотели объяснить: на этом не заканчивается жизнь. Мне было 43 года, и я понятия тогда не имел о божественном происхождении человека.

— Вы всегда были склонны к неожиданным ходам на сцене. Сейчас, отпраздновав 60-летие, еще способны на авантюры, отказ от привычного себя?

— Надеюсь. Я сейчас делаю «Филумену Мартурано», и Таня Казакова, главреж «Комедии», сказала мне: она же никогда не получалась на сцене, и это предсказание заставило меня работать по-настоящему смиренно. Можно сказать, что это самый терпеливый мой спектакль.

— А для чего вам сегодня старая пьеса Эдуардо де Филиппо?

— Чтобы выразить простую идею: женщина всегда строит дом, а мужчина всегда стремится убегать, летать, жить как мальчишка. И это спектакль о возвращении мужчины к истинному пониманию слов «дом», «ребенок», «женщина».

— Что в сегодняшнем дне театра кажется самым отталкивающим и самым привлекательным?

— Самым отталкивающим — вполне закономерное поведение артистов. У нас в театре очень небольшая зарплата. Валерий Кухарешин, народный артист России, получает у нас 14 тысяч грязными. Мы репетировали с ним Дон-Кихота, и в этот момент ему предложили какую-то работу в сериале, и он ушел. Я его прекрасно понимал, но боль у меня была страшная. Из-за того, что я всегда отпускал артистов, они всегда возвращались. У нас сейчас, может, и не такая любовь, о которой мы все мечтаем, но — уважение. И это остается самым привлекательным.

— Вы уезжали в Москву, потом вернулись — почему?

— Не получилось у меня в Москве создать ничего нового. Вдруг понял: мы с Петербургом одного знака зодиака: он родился 27 мая, а я 14 июня, так что, как у Пушкина: «Я здесь удержан…»

— Художник должен оставаться провинциалом перед лицом жизни, считал Феллини. В Петербурге вы чувствуете себя человеком из Черновцов или человеком ниоткуда?

— Из Черновцов, естественно! Я ездил туда до прошлого года, пока родители были живы. Это красивый западный город, много лет он принадлежал Австро-Венгерской империи, но мне почему-то там одиноко так, что невозможно передать. Город маленький, и все видят, что тебе одиноко, а Петербург большой, видят не все, и поэтому тут мне легче…

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera