Сюжеты

Боль приходит после игры

Футбол многое говорит о людях и человеческой натуре

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 72 от 7 июля 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Спорт

Алексей ПоликовскийОбозреватель «Новой»

В Южной Африке прохладно, а в Москве стоит африканская жара. В Южной Африке дуют ветра с двух океанов, Индийского и Атлантического, а в Москве, по сообщениям радио, возможен запах серы. Да откуда же в Москве запах серы? Видимо,...

В Южной Африке прохладно, а в Москве стоит африканская жара. В Южной Африке дуют ветра с двух океанов, Индийского и Атлантического, а в Москве, по сообщениям радио, возможен запах серы. Да откуда же в Москве запах серы? Видимо, просачивается из ада сквозь плавящийся асфальт. И разве мы удивимся, если в следующем своем сообщении всезнающее радио скажет, что учеными точно установлено, что ад размещается прямо под Москвой и в скором времени оттуда на лифте поднимется делегация чертей, желающих посмотреть на большом экране в Лужниках финал чемпионата мира…

Эта большая игра, как всякая большая игра, многое говорит о людях и человеческой натуре. Можно провести сто лет в узком секторе жизни, расположенном между офисом и домом, и никогда не увидеть человека, плачущего так, как плакал бритый наголо Фабио Каннаваро. Он плакал, уходя с поля после поражения Италии от Словакии, и это были слезы человека, обиженного не противником, а другой, непреодолимой силой. Может быть, мужественный Каннаваро, человек со стальным характером последнего защитника, понял в этот момент, что время не поддается его усилиям. Он не смог во второй раз подряд стать чемпионом мира. И лицо человека, который не ломался, когда на него с силой в сто атмосфер давили лучшие нападающие, было мокрым.

Можно быть чувствительным молодым человеком, жмуриться от боли, порезав руку, или дуть изо всех сил на палец, смазанный йодом, — но в игре навылет вдруг настолько лишиться нервов, чтобы играть со сломанной костью в ноге и узнать о переломе только после матча. Так оно было с уругвайцем Николасом Лодейро. И еще можно всю жизнь ошибаться, принимая вялое хотение прибавки к зарплате за желание. Нет, желание — другое, оно требует настолько полного сосредоточения воли, что мозг обмирает и в глазах меркнет свет. Испанец Карлес Пуйоль, человек с рубленым лицом воина и пышной шевелюрой льва, с такой силой сжал самого себя в одном-единственном чувстве — достать парагвайца Кардосу! не пустить его к воротам! — что вдруг провалился во тьму. Во время матча с Парагваем он на несколько секунд потерял зрение.

Лысоватый голландец Арьен Роббен весь матч с бразильцами бежал истово, отчаянно, устремленно. Бразильцы орали на него, дер-жали его, толкали его, но он все равно бежал по своему левому краю, одержимый и неудержимый. В конце концов пришедший в ярость Фелипе Мело сбил его и пытался растоптать своей тяжелой бутсой. Какие лица были у Робиньо и Майкона в те минуты, когда они поняли, что голландцы одолевают их! Это были лица кумиров, живущих в золотых дворцах, обедающих на серебре, имеющих бутсы со шнурками из витой парчи; это были угрюмые лица вчерашних победителей, которые вдруг поняли, что их время уходит. Проиграв, уйдя в раздевалку, они не впали в отчаяние и даже не впали в молчание; в раздевалке они пренебрежительно говорили о голландцах, которые якобы ничего не сделали для победы. Это были разговоры свергнутых кумиров, сидящих с синяками на лицах и ранами на телах посреди развалин своего былого величия.

Судьи на этом чемпионате больше не были нейтральными лицами, следящими за законом. Они быстро промчались сложным психологическим лабиринтом — и вышли с той его стороны в роли маленьких божков каждой конкретной игры. Они вклиниваются в игру в тот момент, когда им этого хочется. Судья из Мали не засчитал забитый героическими американцами победный гол и даже не смог потом сказать, в чем нарушение и кто его сделал. На тайных весах, спрятанных в глубине его герметичной малийской души, судья взвешивал какие-то совсем уже непонятные публике вещи, вещицы и мотивы: кроличья лапка против изумруда царя Соломона, сушь Сахары против радуги в Арканзасе, а также всемирно-историческая роль империалистической Америки против несчастий остального мира. Возможно, маленькая щепотка антиамериканизма перевесила одну из чаш.

Другой судья, из Гватемалы, скучал весь первый тайм матча Испании с Парагваем. В начале второго он ворвался в игру, как врывались в жизнь смертных боги с горы Олимп: швыряя молнии. Пенальти, который этот человек назначал в приступе гнева — один в эту сторону, один в ту, перебить, давай бей еще один! — и были молниями, на протяжении двух минут пронзившими пространство жесткой, каменистой игры. После этого судья благостно вознесся ввысь и лежал на облаке с чашей нектара, наблюдая, как внизу бегают эти глупые, глупые человечки.

Жалко Марадону, человека в сером дорогом костюме и с седеющей черной бородой латиноамериканского адвоката. Жалко этого шута с четками на ладони и кольцами в ушах, который смелее нас всех, потому что не боится и не стесняется своих чувств. Они так отчаянно ясны на его лице! Так переживать могут только дети. Мы видели, как уверенность на его лице сменялась во время матча с Германией растерянностью, на которую больно было смотреть; и потом мы видели, как этот ребенок, когда-то поражавший весь мир скоростью и ловкостью своего дриблинга, а теперь почему-то очутившийся в раздавшемся, грузном и взрослом теле, смотрел на гибель своей любимой Аргентины черными глазами, полными слез.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera