Сюжеты

Модернизация: Авторитаризм или свобода?

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 74 от 12 июля 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Политика

 

В № 60 и 69 «Новой газеты» были опубликованы статьи Александра Рубцова о модернизации. В них автор поставил важные вопросы: каким должен быть старт модернизации, что должно произойти, чтобы стало ясно, что она действительно началась, что...

В  № 60 и 69 «Новой газеты» были опубликованы статьи Александра Рубцова о модернизации. В них автор поставил важные вопросы: каким должен быть старт модернизации, что должно произойти, чтобы стало ясно, что она действительно началась, что надо менять и насколько глубоко, а что не трогать? Сегодня  — завершение этого цикла статей.

Модернизация не идет уже потому, что новая политическая модель не ясна, а старая может лишь имитировать процесс. Дефицит времени нарастает, интеллектуалы обмениваются репликами, власть делает вид, а изумленные народы не знают, что им предпринять.

Границы выбора

Главная развилка: опора на авторитаризм  — или на потенциал свободы? Аргументы обеих сторон исчерпаны, а сближения нет. По теории переговоров надо обрывать тупиковый раунд и заходить в тему заново. Например, с беседы о себе.

Для начала: мы где?

Мы в стране, Конституция которой начинается с декларации незыблемости демократических основ и высшего суверенитета народа как единственного источника власти. Что без каких-либо оговорок исключает автократию и даже авторитаризм. Подмена институтов и процедур защиты от прямой или скрытой узурпации власти — государственное преступление, тихий переворот. Это не риторика, а политический УК. Итак: либо мы торжественно вписываем в Основной закон, что впредь до окончания модернизации в РФ власть в стране принадлежит не нам, а особо ценным, незаменимым, специально обученным и прямо поименованным авторитетам, которых уполномоченный по детям придумал называть лидерами нации, — либо под протокол признаём, что авторитарная модель если и продуктивна, то в любом случае пока, увы, антиконституционна. Без этого легальный предмет полемики отсутствует, а идеологов авторитаризма надо штрафовать и публично пороть. Ибо они призывают политиков нулевых задаром делать то, что олигархи девяностых пытались сделать за деньги.

Не продается авторитаризм и в упаковке особой, «суверенной» демократии. Демократий много, но все они по-разному обеспечивают народовластие и права (а не ущемляют). Колбаса бывает «Отдельная», «Русская», даже «Краковская», но любительские отруби с ароматизаторами, от которых режет глаза, — другой продукт. Один захват телевидения делает всенародные выборы морально и юридически ничтожными. А еще административный ресурс, федеральный бюджет на кампанию… Это не значит, что уже пора в леса и на баррикады, но история кончается не завтра, а там все напишут, как было. И отнимут у бывших, чего и не было.

Еще вопрос о свободе: мы когда? Завтра всё и сразу — или же «ступенчато»?

Разговор в предельных категориях (допускает ли российская наследственность свободу и демократию вообще) интересен, но прибивает к месту. «Обсуждение генетики — лучший способ остановить эволюцию» (А. Ксан). Сдвинуться с места надо сегодня, а для этого важны только зазор и тренд. Есть ли пространство для либерализации здесь и сейчас? В этом зазоре Россия может быть хоть сколько-нибудь более свободной и порядочной в политике? (Пусть кто-то скажет, что нет.) И куда в этой «проруби» мы движемся все последнее время? И почему, зачем? Власти не хватает власти, чтобы начать модернизацию? Или все же именно избыточная концентрация влияния и контроля лишает власть стимулов и ответственности, государство — движения, общество — возможностей, страну — перспективы?

Далее важен полный размер маневра. Под какой потенциал страны, под какое будущее выбирается политическая модель? Если мы хотим страну свежую, передовую и суверенную, альтернатив свободе нет. Если же мы согласны на отсталый придаток, он может быть и автократическим. Не случайно технократические и авторитарные модели исходят из нашей фатальной неспособности к постиндустриальному (максимум — «новая индустриализация»). Но что в этом от модернизации, что в этой индустриализации нового, можно ли ее сделать этой политикой? И куда деть наш пост-индустриальный потенциал, который в людях все еще есть и блестяще себя реализует в любой приличной стране, но не в России? Они что: от дыма отечества заболевают на голову, а там резко умнеют? Почему там их хронически постигают большие творческие удачи, а здесь они так талантливо ввергаются лишь в моральные, организационные и финансовые мучения? И не важно, сколько таких осталось. Запросы именно этой, наиболее продвинутой человеческой среды надо принять как политическую планку, подтягивая к ней остальное и остальных. Начальное условие реиндустриализации и постиндустриального развития общее — снятие административных пут и паразитарного балласта, одинаково мешающего творить новое или просто производить и конкурировать. Биотехнологии и неинновационные железки здесь в одинаковой позе.

Любые «окончательные диагнозы» о нашей неспособности к постиндустриальному сейчас резко аморальны. Все это лишь частные допущения (хотя бы и очень вероятные), и строить на них стратегию безответственно. Пока остается намек на шанс, страна обязана сделать все, чтобы его не потерять. Даже если это прямо сработает на одного, свободнее и лучше станет всем. Помимо значений, слова имеют иллокутивность — энергию и вектор воздействия. Заявления о том, что страна обречена, щеголяют «реализмом», а по сути, прямо призывают власть ничего не менять. Чем ниже планка амбиций, тем архаичнее политика, которую будут бетонировать. Нам это нужно? И не их этому учить.

Наказание свободой, или Несуверенная автократия

Прежде чем говорить о продуктивном авторитаризме, его еще надо иметь. Точнее, откуда-то взять. Говоря о неготовности России к свободе сейчас, подразумевают, что к несвободе она готова всегда. То, что страна к авторитаризму может быть готова еще меньше, чем к свободе, не обсуждается, хотя это даже не парадокс.

Россия попала в зону исторических перевертышей. Если ей и были генетически свойственны общинность, государственность, идеологичность и пр., то эпопея коммунистического строительства довела эти качества до гротеска, чем и убила. Это называется изживание через гипертрофию. Наше старое небрежение материальными благами стало в СССР стержнем идеологии, экономики, морали — теперь РФ страдает перееданием и бессмысленным шопингом. Советский коллективизм достал всех и каждого — теперь всему социальному нам впору учиться у «атомизированного» Запада. Если вчера идеология решала все, то теперь идеологическая работа уведена в тень, само это слово отнесено к идеологически несуществующему, из официоза изъято, а у людей вызывает непреодолимую оскомину.

Российское государственничество в ХХ веке тоже было надломлено перегрузкой. В сростке «партия—государство» партия осталась единственным самодеятельным организмом, который использовал органы власти лишь как управляемые протезы. Поэтому эмансипация государства от партии оказалась операцией не арифметической: после департизации остались не полноценные органы, а осиротевшие протезы, которые без привычного «Партбилет на стол!» работают плохо и чаще на себя. Более того, власть осталась вовсе без метафизических обоснований. Царь был от Бога, Партия от Научной Идеологии, даже ранний Ельцин — от еще не испорченной мечты о свободе и справедливости. Затем власть свободу и демократию технично обесценила, но и своей пародии на автократию не дала идейного фундамента и моральных связующих. Все (в том числе в вертикали) ощущают условную легитимность этой конструкции, что исключает кодекс служения. Лояльность еще есть, но обеспечена она только большим всероссийским кормлением: социальными подачками, покрытием злоупотреблений бюрократии, встречными «восходящими потоками»… Пока есть что делить, так можно, но недолго.

Все это подрывает мифологию «сильной власти» и «эффективного государства». Способность терроризировать отдельных граждан, запугивая остальных,  — еще не признак силы. Скорее наоборот, это признак пугливости. Власть боится людей; она лишает их слова и дела из страха быть понятой и отставленной. Экспедиции ОМОНа через всю страну напоминают об А. Македонском, носившемся со своим войском из конца в конец необъятной империи, второпях подавляя беспорядочные волнения. Чем кончилось, известно: так империи не собирают, даже распилом нефтяной ренты. Отсюда, видимо, и идея сократить количество часовых поясов: эти люди боятся большой страны, ее размеры им психологически мешают. Хотя квалификация экспертов все же позволяет подсказать начальству, что согласно расчетам сокращение числа часовых поясов с шести до двух уменьшает подлетное время карательных экспедиций не втрое…

Наказание свободой

Свобода это ценность — для либералов. Для сильных, независимых, творческих, ответственных и веселых. Для других это нечто необязательное, для многих и вовсе беда, проклятье. Эти свободу легко предают, разменивают и закладывают, боятся и бегут от нее.

Для либералов свобода определяет смысл и стиль жизни. Но когда в общенациональных дискуссиях с этих позиций обращаются к носителям других, нелиберальных ценностей, разговор заранее обречен: перестают слышать. Когда говорят: «Давайте веселиться!» — веселье, как правило, прекращается. Поэтому в дискуссии о моделях модернизации лучше подходить к вопросу безоценочно, опираясь на голую прагматику, которая (хотя бы теоретически) может быть понята оппонентами.

В этом смысле к свалившейся на нас свободе (в том виде, в каком это случилось) вовсе необязательно относиться как к большой и всеобщей радости. Скорее это момент обреченности нараставшим обвалом. Если угодно  — историческое наказание. Не готовы — а кто нас спрашивает? После мрачной пьянки не надо заявлять о неготовности к похмелью, тем более хвататься за руль.

Эта свобода от незаполненности. С той властью и с тем государством, какие есть и будут в обозримое время, Россия к эффективной несвободе не готова вовсе. Население будет в узде, только пока его не отдирают от кормушки. Об эффективности власти в решении важных стратегических задач говорить и вовсе не приходится: здесь вовсю гуляет негативная свобода средней и низовой бюрократии — от попустительства и неспособности руководства добиться от вертикали чего-либо, идущего вразрез с ее (вертикали) шкурными интересами (без чего модернизация невозможна). Шесть выговоров шести замминистрам за невыполнение президентских поручений — предельно выразительный жест. Это все? И это даже показали по телевизору! Очередной пример ручного, безнадежно точечного управления в решении системных проблем.

Наша вертикаль транслирует не столько подчинение верху, сколько произвол вниз, причем это «вниз» направлено более в стороны, не на аппаратные слои, а на обесправленное население. Вертикаль относится к верхам со здоровой иронией и легко ими манипулирует, особенно когда дело касается институциональных реформ, которые аппарат душит в зародыше, выводя на имитацию и контрреформу. Эта аппаратная «свобода»  — уже чистое наказание и приговор любым телодвижениям в сторону модернизации.

Свобода на баррикадах и в мирных целях

Беда нашего либерализма в том, что либералов с испугу отодвинули от власти на лишнее расстояние. Кого еще так технично подавил наш авторитаризм, зачищая политическое поле? Прежде всего наших правых, политически слабых и теоретически беззащитных, раздробленных фанабериями и организационно неумелых. И не зря. Пока доминирует политика прикармливания (лояльность в обмен на массовые подачки) все левые и центристы против власти ничто: агитаторы за раздачу бессильны против реально раздающих. А вот правые, будь у них лучше с тем, что решает все, могли бы собрать всех, кого раздачи не соблазняют или не касаются. В нашей политической топологии это единственная пристойная альтернатива режиму. В политическом ландшафте эту поляну надо было зачистить, чтобы власти было где блистать политической респектабельностью и прогрессизмом. Приятно, когда другие президенты считают тебя самой цивилизованной инстанцией в непредсказуемой и все еще пугающей России.

Но есть и вина либералов. Свободу они поняли как свободу для себя, сугубо политически. Либералы борются за права, но за свои: за право быть избранными, показываться в телевизоре и общаться с гостями в составе истеблишмента. Кто защищает права остальных перед лицом всепроникающей властной мегамашины и вечно голодного бизнеса на административных функциях? Такие бывают, но скорее в самой власти — в лице дерегуляторов и инициаторов отдельных институциональных реформ.

У нас все еще видят свободу по Делакруа и Рюду: в боевом колпаке, с полуобнаженной грудью и с разинутым, как у эрделя, ртом, в окружении подростков с красиво дымящимися пистолетами. От вечной несвободы свобода сама впитывает военно-революционный дух. Отсюда и мифология разноцветных угроз, начиная с оранжевых. Но правильный либерализм — это философия мирных бюргеров, самодостаточных обывателей. Защищая приватные пространства, она отодвигает власть от человека прежде всего в повседневной жизни. Либерализм, не опускающийся до локальных отношений, ущербен, а главное, не интересен нормальным, безыдейным людям. Хотя право жить вне политики и идеологий — это и есть одна из главных ценностей либерализма. В этом смысле неосмысленными либералами являются все нормальные люди. И все цивилизованные общества, в которых главной мерой наказания является…  лишение свободы (а не публичные экзекуции или отрубание рук и голов). Но чтобы освоить этот социальный потенциал свободы, надо кое-что другое знать, уметь и делать.

Именно эти пространства свободы могут оказаться одновременно и стартовыми, и целевыми точками модернизации. Эта свобода нужна, чтобы люди могли заниматься делом, а не отмахиваться сутками от административных приставаний. Она необходима, чтобы бизнес начал выхватывать полусырые инновации из рук мечтательных изобретателей, а не скисал от одной только мысли про согласование внедрений и конкуренцию с «дочками» власти. Без этой свободы разговор о восстановлении производства в России можно не начинать.

Но эта же неполитическая правозащита (дополняющая правозащиту в политике) может стать точкой соприкосновения инициаторов модернизации с измученными низовой бюрократией массами, пунктом взаимодействия зачатков политической воли с остатками общественного актива. Такой либерализм первичен. Если бы власть не унижала и не обирала людей в их повседневной жизни, свобода в большой политике была бы интересом лишь особо озабоченных положением и властью.

Но так не бывает.

Поэтому: либо власть начнет либеральные преобразования от политического верха до обывательского низа, либо модернизации не будет, а там — и самой этой власти.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera