Сюжеты

Юродивые террористы

Коллективный портрет в перспективе 1937 года

Этот материал вышел в Cпецвыпуск «Правда ГУЛАГа» от 30.08.2010 №12 (33)
ЧитатьЧитать номер
Общество

За окном было студено. Апрель даже здесь, на самом юге Свердловской области – зимний месяц. Человек на больничной койке в сладкой полудреме ворочался под тонким казенным одеялом. Тупая ноющая боль в обмороженных пальцах ног не доходила до...

За окном было студено. Апрель даже здесь, на самом юге Свердловской области – зимний месяц.

Человек на больничной койке в сладкой полудреме ворочался под тонким казенным одеялом. Тупая ноющая боль в обмороженных пальцах ног не доходила до его сознания. Туда немногое доходило.

К вечеру палату протопили. В углах дощатого пола залегли густые тени. Остатки сгоревших дров упали в  поддувало и рдели в золе сотнями искр, напоминавших Млечный Путь. Лежащий человек мог видеть нечто подобное в ледяной прозрачности августовского неба. Если бы, сворачивая с проселка в деревню на ночлег, вдруг остановился и посмотрел вверх.

Человек был счастлив насколько это возможно. На ужин он получил ломоть хлеба и кружку кипятку. Доктор Кузнецов – добрый. Здесь тепло и можно спать сколько захочешь. Здесь его вымыли и остригли ручной машинкой. Завтра на обед дадут кашу. И этим покоем, теплом и сытостью он наслаждался уже семнадцатый день. Впрочем, он не умел считать даже до десяти.

Даже во сне по его детскому, лишенному мимических морщин лицу блуждала блаженная улыбка. Он спал сном праведника, и ему даже присниться не могло, что через три дня его выпишут, а еще через четыре – арестуют. Как участника мобильной боевой группы. Ведущего, к тому же,  активную антисоветскую агитацию. Его хромая судьба окажется одной из ниточек, вплетенных искусными руками оперуполномоченных НКВД  в зловещий клубок Уральского повстанческого штаба.

Когда-то давно избивавший мать пьяный отец выбросил его из люльки-качалки. На улицу через окно. Случись иначе, человек понял бы со временем, что только совестливость и верность долгу четырех врачей спасла его от пули в затылок.

Но он никогда не сможет этого понять – Севастьянов Петр Васильевич.

Деревенский дурачок. Юродивый.

Клинический идиот в хорошем смысле этого слова.

Террорист.

Детали биографии террориста Севастьянова, его внешний облик и умственное развитие реконструированы на основе данных, содержащихся в справке от 9 мая 1937 г. из Рябковской больницы Чернушинского района: «Севастьянов Петр Васильевич находился в б/це с 13/IV по 3/V – 37 г. с обморожением пальцев обеих нижних конечностей. Наблюдение над больным показали, что больной действительно слабоумен. … Врач Н. Кузнецов», справки от 8 мая 1937 г. из Чернушинской амбулатории, акта освидетельствования Севастьянова П.В. в Судебном отделении Пермской психбольницы от 8 июля 1937 г.: «Мы нижеподписавшиеся освидетельствовали 8/VII-37 г. в Судебном отделении Пермской психбольницы Севастьянова Петра Васильевича, обвиняемого по ст. 58-10 ч.2  и 58-11 УК РСФСР и направленного Свердловской тюрьмой по постановлению Чернушкинского РО НКВД от 14/VI-37 г. При объективном обследовании оказалось: Диспластическое телосложение, умеренное питание, живот вздут, значительное выступание на черепе лобных бугров. […] Речь плохо развита. Со стороны психики: сознание ясное, ориентирован в месте и окружающем, во времени не разбирается, не знает числа и месяца, счисления даже в  пределах первых 10 натуральных чисел не знает, запас представлений крайне ограничен. В поведении спокоен, добродушно улыбается при разговоре. На основании изложенного комиссия приходит к заключению, что: Севастьянов П.В. обнаруживает врожденное умственное недоразвитие (слабоумие в глубокой степени) и за свои действия не ответственен…Члены комиссии: Д-р Вертгейм. Д-р Старицин», и протокола допроса Севастьянова от 8 мая 1937 г.: «В детстве, как мне рассказывала мать, что мой отец будучи пьяный во время ее избиения выбросил, якобы, меня из качалки на улицу через окно, с того времени у меня получается некоторая ограниченность». (См. ПермГАНИ Ф. 641/1. Д. 13385, далее цитируется этот же источник).

Перспектива бывает разной – прямой и обратной, линейной или нелинейной. В случае с Петром Севастьяновым велик соблазн начать с крупного плана. Нарисовать портрет одного из главных героев этой истории в перспективе «кулацкой операции». Причем сделать его как можно более живым – во всей своей трагикомичности и невозможной фантастичности. Для этого в двух томах архивно-следственного дела № 13385 были выявлены все сведения, относящееся к личности и судьбе человека, отпечаток большого пальца которого украшает ордер на арест. Ведь перед нами, буквально, «уходящая натура», представитель все реже встречавшегося в ландшафте колхозной деревни антропологического типа – классический юродивый. Причем – юродивый, превращенный в члена повстанческой организации.

Дело террористов из Чернушки «прозвучало». Еще бы, ведь о нем упомянул в директивном письме «Горкомам и райкомам ВКП(б)» тогда еще (и очень недолго – впоследствии) всесильный «хозяин Урала» – секретарь  Свердловского обкома И.Д. Кабаков. В преамбуле сообщалось, что «За последнее время в области в целом ряде районов развивают активную контрреволюционную деятельность церковники и сектанты, которые наряду с попытками использования легальных возможностей новой Конституции перешли к острым формам контрреволюционной работы».

И.Д. Кабаков высказывал опасение, что церковники и сектанты будут пытаться использовать совпадение Пасхи и Первомая для срыва первомайских праздников и «разворота сева». Далее следовала сакраментальная фраза «В настоящее время установлены следующие факты», после которой перечислялись десятка два казусов. Чернушинский район упоминался дважды: «В Тагильском, Чернушинском, Кировоградском, Чермозском и др. районах за последнее время имели место открытия ранее закрытых церквей» и «В Чернушинском районе, возвратившийся из концлагеря, поп Калашников совместно с двумя другими попами организовал группу бродячего монашества из семи человек, перед которой поставили целью совершать железнодорожные крушения, особенно с поездами, в которых будут ехать члены советского правительства».

В конце письма Кабаков делал резкий выпад в адрес подчиненных: «Районные комитеты партии антирелигиозной пропагандой, политической агитацией не занимаются, не знают, что делают церковники и сектанты в их районах» (выделено мною – А.К.)  .

Это признание главного партийного начальника Урала вызывает недоумение. Из него явно следует, что секретари обкомов, отделы агитации и пропаганды «на местах», вкупе с Союзом воинствующих безбожников (и комсомолом – кстати) в начале 1937 года пребывали в состоянии, которое лексикон тех лет определял как «идиотское благодушие». Они не видели ни резкой активизации деятельности сектантов и церковников, ни острых форм контрреволюционной работы, практикуемых последними. И это после того, как все «действующие причины», определившие ситуацию, уже были налицо: новая конституция обсуждена и в декабре прошлого, 1936 года, – принята. В январе прошла всесоюзная перепись населения, в анкете которой имелся вопрос об отношении к религии. Страна готовилась к первым всеобщим выборам, о чем именно в связи с актуальными задачами на «антирелигиозном фронте» говорил А. Жданов на февральско-мартовском пленуме ЦК: попы, мол, работают вовсю, а мы только раскачиваемся.

Исторические штудии учат, помимо всего прочего, применительно к тридцатым годам ХХ века ничему не удивляться. Допустим, подчиненные И.Д. Кабакова действительно не заметили тех вопиющих фактов, которые приведены в письме секретаря обкома. Или не придали им должного значения – в конце концов, «разворот сева» важнее, и не стали сообщать в обком. Самое интригующее во всей этой истории то, что сам он о них как-то узнал. Откуда?

У нас нет возможности выяснить источник информации о каждом из примерно двух десятков случаев. Но относительно «группы бродячего монашества из 7 человек» под руководством попа Калашникова все более или менее ясно. Первые аресты в Чернушке были произведены районным отделом НКВД 17 апреля 1937 г. Информация о террористической группе явно поступила из «компетентных органов». Скорее всего, за каждым упомянутым И.Д. Кабаковым фактом стояло недавно возбужденное и явно не законченное следственное дело. Получается, что высокопоставленный партийный функционер (в отсутствии иной информации) буквально «ел с рук» начальника УНКВД Свердловской области комиссара ГБ III ранга Д.М. Дмитриева.

Поскольку один из террористов, якобы мобилизованных церковниками для организации крушений поездов с членами советского правительства (П. Севастьянов) впоследствии был явно дисквалифицирован психиатрической экспертизой, имеет смысл предпринять микроисторическую реконструкцию событий в Чернушке. Это позволит увидеть, во-первых, фрагмент повседневной жизни «церковников» в 1936-37 гг. Во-вторых, возможно удастся если не решить, то хоть обозначить вопрос: отражает ли тезис об активизации церковников и сектантов (которых будет затем «оперировать» НКВД) какую-либо реальность, или сама эта активизация – плод конструирования руководства УНКВД Свердловской области (призванный обосновать необходимость операции).

Основной удар по церкви (как и везде) в Чернушинском районе был нанесен в годы коллективизации, но закрытие храмов и вытеснение сельских батюшек продолжалось и позднее. Так, один из героев нашей истории, священник Василий Евдокимович Савинцев, в 1932 г. был вынужден оставить место прежней службы. Он перебрался в деревню Верхняя Кига, так как «на старом месте невозможно, совсем задушили налогами». Но и там он не задержался, и к моменту ареста проживал в деревне Осиновый Ключ, числясь «без определенных занятий (БОЗ)».

Церковь в самой Чернушке оставалась действующей вплоть до 1937 года. В ней служил и исполнял обязанности благочинного Иосиф Федорович Калашников. К моменту описываемых событий ему исполнилось 39 лет, он был местным уроженцем. Родители Калашникова – жители села Ананьино, до революции крестьянствовали и хозяйство имели середняцкое: «посева 3 ? десятины, а всей земли 18 десятин, дом 1, лошадь, корова, мелкого скота 3 головы». Семья отличалась набожностью, отец много лет исполнял обязанности церковного старосты.

Несмотря на относительную молодость, о. Иосиф, что называется, «имел биографию». Окончив двуклассное училище, он поступил в электротехническую школу, а в 1918 году, будучи двадцати лет отроду, отправился служить в РККА. В рядах Красной армии будущий батюшка прошел путь от рядового до командира роты связи, и демобилизовался в 1922. Еще в пятидесятых годах ХХ века пожилые жители Чернушки, передопрашиваемые в связи с деятельностью комиссии по реабилитации, рассказывали легенды о его боевых подвигах на фронтах гражданской войны.

Что именно произошло дальше – выяснить не удалось, но к 1925 году Иосиф Федорович становится священником и непримиримым врагом советской власти, утверждению которой немало способствовал ранее. В период с 1925 по 1937 годы он арестовывался милицией 9 раз, органами ОГПУ – 1 раз. В 1929 г. был осужден на 6 месяцев лишения свободы по 125 ст. УК, в 1932 г. на 5 лет лишения свободы по 62 ст. УК (был освобожден по кассации), и в 1933 году по статье 58-10 особым совещанием коллегии ОГПУ осужден на 2 года ссылки.

Вернувшись из ссылки в 1935 году, Калашников быстро добился у епископа Свердловской епархии (тихоновского, или, как иногда говорят – сергианского направления) Петра Савельева назначения не службу в Чернушку. Там он начал действовать так же, как и до ареста за антисоветскую агитацию. В системе координат, которыми был размечен его жизненный мир, ничего не изменилось: он отказывался принимать в церкви родителей детей, рожденных не в церковном браке и не крещеных, добился открытия храма в селе Ананьино (правда, еще летом 1936 г.). Колхоз для него был антимиром, царством антихриста, коммунизм – лжеучением, появление которого предсказано в Апокалипсисе. Исповедуя крестьян, о. Иосиф крепко убедился в том, что те вполне разделяли его взгляды и отношение к советской власти.

Вокруг себя энергичный благочинный словно бы пытался развернуть повседневный мир ушедшей эпохи, в котором совершались крестные ходы «в поля», на церковные праздники собирался народ со всей округи, часто – ночуя в доме самого Калашникова, после службы пили чай и вели неспешные беседы – о политике, конечно. Дом о. Иосифа стал центром притяжения для священников со всего района – не зависимо от того, продолжали ли они служить, или «были выведены за штат». Но самой любопытной деталью, по нашему мнению, все-таки являлись колоритные фигуры юродивых.

В орбите влияния Калашникова их три: известный нам Петр Севастьянов, Вениамин Плотников и Степан Луканин. Все они вели подобающий статусу бродячий образ жизни, прося милостыню. В своих странствиях (которые можно проследить по протоколам допросов и донесениям агентуры) каждый из них исходил район вдоль и поперек. Их стихия – рыночная площадь, на которой Севастьянов, Луканин и Плотников занимались исконным делом юродивых, которое, как известно, состоит в том, чтобы «ругатися миру». Каков мир – такова и ругань. Предоставим слово Петру Луканину: «был у Калашникова, он меня накормил и сказал, что молись, но этого мало, делай так, как делает Петр Севастьянов – ругает коммунистов, тебе как слабоумному ничего не будет».

Хотя официально слабоумным из всей троицы был признан только Севастьянов, об интеллекте Луканина и Плотникова тоже можно умозаключать со всей определенностью. Плотников, например, на первом же допросе сделал такое заявление: «Я убежденный монархист, но я заявляю, что никакой контрреволюционной работой среди населения посещаемых мною деревень я не вел». О Луканине один из свидетелей сообщал: «У Луканина слабоумия почти совсем нет, и он об этом рассказывал здраво, но он временами от испуга говорить совершенно не может…»

Традиция неприкосновенности юродивых, по-видимому, была еще настолько авторитетна, что поддерживалась, как нам кажется, даже оперуполномоченными Чернушинского райотдела НКВД. По крайней мере, на одного персонажа из упомянутой выше троицы (В. Плотникова) регулярно поступала агентурная информация. Источник «Чернов» (проживающий в деревне Ключи поп) сообщал о том, что именно Плотников говорил на базарных площадях, причем его первые донесения относились еще к 1934 году. А болтал Плотников лихо. Вот несколько типичных датированных сообщений «Чернова»:

«20 апреля 1934 «Гражданин дер. Этыш Ташкинлов Николай рассказывает, что дьякон Плотников Вениамин ходит нищенствует и ведет антисоветскую пропаганду, ведет провокационные слухи о возникновении войны и скором падении Советской власти. Плотников это подкрепляет тем, что якобы Япония на Дальнем Востоке постепенно начинает войну, и что она так или иначе победит».

19 ноября 1934 г. «17/XI – с.г. источник разговаривал с дьяконом Плотниковым в отношении уплаты налогов, где он говорил, что «Что все равно коммунистов налогами неспучишь, раньше они были последними, а теперь их обслуживают».

Подобного рода признания просто (на всякий случай) хранились в районном отделе НКВД. Никаких мер на протяжении трех лет по отношению к нашим героям не предпринималось. Но однажды этому почти идиллическому попустительству пришел конец.

«Во второй половине августа месяца 1936 года Калашников придя утром в церковь мне сообщил, что в газетах пишут о вскрытом к[онтр]-р[еволюционном] троцкистско-зиновьевском центре, после этого на другой день или на третий я его начал расспрашивать подробности этого дела, и он мне рассказал о их диверсионной террористической деятельности по отношению руководителей Советского правительства и ВКП(б) сказал, что «их действия были правильные, потому что если бы убили Сталина, то могла быть большая перемена и мы тогда бы снова пожили по старому». Так повествует о начале событий, приведших к трагической развязке, дьякон ананьинской церкви Михаил Иванович Котов.

О. Иосифа невольно увлек миф, сочиненный советской пропагандистской машиной. С ближайшими единомышленниками он стал часто и охотно обсуждать возможные последствия устранения первых лиц государства. Его страстное желание «пожить по старому» находило выражение в придумывании способов совершения террористических актов. По-видимому, среди друзей он не раз вербально устранял Сталина и с наслаждением делал предсказания относительно изменения «политической линии».

Беседы о политике (даже в узком кругу) в середине 30-х в любое время могли оказаться смертельно опасными. Обычно в обсуждениях текущих событий принимали участие трое: сам И.Ф. Калашников, а также попы Н.К. Заборских и В.Е. Савинцев. Но у Николая Константиновича Заборских был сын Вениамин 27 лет, имевший 6 классов образования (по тем временам – немало) и только что отслуживший срочную в РККА. Именно он и был автором доноса.

В своих показаниях, данных 19 апреля временному начальнику Чернушинского РО НКВД сержанту ГБ Катаеву он воспроизвел информацию, которую мог услышать только в приватной беседе и сообщить «куда надо» только лично. Вот она: «В конце декабря 1936 года Калашников в беседе о международном и внутреннем положении касаясь вопроса террора производимого троцкистами-зиновьевцами Калашников говорил: «Их (троцкистов) порядок и установка верна, что путем террора уничтожить верхушку Советской власти, но подход сделали не так – убив Кирова, выказали себя, а надо было убить сначала Сталина, а потом уже низовых и второстепенных руководящих работников ВКП(б), тогда бы большая перемена жизни была внутри страны, я знал как это надо было сделать, и мы тут с Костыревым думали кое-что сделать, он знал когда и какие поезда проходят и кто проезжает из руководителей правительства, надеюсь что и Вы бы от участия в этом деле не отказались бы». Мне же известно, что Костырев работал тогда нарядчиком кондукторских бригад на ст. Чернушка Московско-Казанской железной дороги, который часто посещает Калашникова и настроен также антисоветски и его контрреволюционные высказывания совпадают со взглядами Калашникова, он религиозник» (сохранена орфография и пунктуация оригинала – А.К.).

Совершенно очевидно, что это и есть та самая версия, которая через УНКВД Свердловской области дошла до И.Д. Кабакова, включая и такую деталь: «Мне известно, что Калашников использует для антисоветской агитации среди населения бродячих церковников». С этого и началось зачисление юродивого в диверсанты: от агитации до террористических актов оказалось рукой подать. Получилась понятная схема: Калашников – Костырев – диверсии на транспорте – мобильный отряд из семи человек.

Протоколы допросов Ивана Игнатьевича Костырева, работника Московско-Казанской железной дороги, производят самое странное впечатление. Он – ключевая фигура дела, единственное связующее звено между «церковниками» и поездами с членами правительства. Между тем, вот образец показаний и задаваемых арестованному вопросов: «Будучи на ст. Тюрлема, я находился в дер. Тюрлема, где купил яблок около 10 килограмм. Останавливался я у гражданки фамилию ее не знаю, по имени Александра, адрес которой  я получил от моей матери. Кроме того, я заезжал в гор. Казань, где купил 10 буханок печеного хлеба. Ездил я по разовому билету, который не был ранее использован. …

 Вопрос: Скупая печеный хлеб, тем самым вы нарушали закон о торговле им и создавали перебои – вы это признаете?» . Яблоки, печеный хлеб, гражданка Александра – именно так. И никаких литерных составов с Климом Ворошиловым. Ни слова.

Из троицы юродивых арестованы были Петр Севастьянов и Вениамин Плотников. Почему ограничились только ими – непонятно. На постановлении об избрании меры пресечения Севастьянову имеется виза прокурора: «Арест санкционирую, с немедленным направлением к эксперту специалисту на испытание». Это и определило его судьбу – вердикт психиатров из Перми, диагностировавших глубокое слабоумие, оказался более весомым, чем предписания традиции.

Болтун Плотников прошел по второй категории, как и бывший священник Савинцев.

Над остальными «террористами» из Чернушки учинили жестокую расправу: их дела были рассмотрены тройкой при УНКВД Свердловской области 25 сентября 1937 г. Попы Калашников, Заборских, дьякон Котов, железнодорожник Костырев, и – заодно – беглый тылополченец Зуев (выдававший себя за иподиакона) были приговорены к высшей мере.

Конечно, вся эта история – не что иное, как раздутая сплетня. Но сплетня грамотно подхваченная, аккуратно обработанная (если не считать ляпа с «официальным идиотом» Севастьяновым), поднятая на ходули и пущенная в оборот в надлежащий момент. Здесь чувствуется уверенная рука Комиссара (так сотрудники УНКВД Свердловской области ласково называли Д.М. Дмитриева). Причем это дело – одно из ряда подобных. 1 апреля 1937 г. в поселке Александровск была закрыта церковь, и вскоре капитан ГБ Костин отправился расследовать неслыханное преступление – историю  женитьбы тамошнего дьякона на воспитательнице детского сада. 27 марта лейтенант ГБ Ф. Мозжерин принял к исполнению дело бывших трудополченцев-поповичей с недвусмысленным указанием: придать ему шпионско-диверсионную направленность.

Подведем итог, пусть и не претендующий  на универсальность и всеобщность. В Свердловской области повышенная активность церковников и сектантов, вероятно, наблюдалась постольку, поскольку в этом был заинтересован наблюдатель, он же – единственный источник обработанных, стилизованных, фальсифицированных сведений о ней: аппарат Управления НКВД Свердловской области. Пройдя по партийным каналам, поданный сигнал тревоги возвращался к источнику (НКВД) в виде санкции на чрезвычайные меры, которая затем использовалась с максимальным эффектом.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera