Сюжеты

Художник между двумя зайцами

Петр Кончаловский на пути из авангардистов в академики

Этот материал вышел в № 104 от 20 сентября 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Выставка «Петр Кончаловский. К эволюции русского авангарда», открывшаяся на третьем этаже Инженерного корпуса Третьяковской галереи, событие масштабное. Экспозиция построена несколько даже патетически. Ее авторы (кураторы) всячески дают...

Выставка «Петр Кончаловский. К эволюции русского авангарда», открывшаяся на третьем этаже Инженерного корпуса Третьяковской галереи, событие масштабное. Экспозиция построена несколько даже патетически.

Ее авторы (кураторы) всячески дают понять, что речь идет не только об отдельно взятом мастере живописи, но и об истории XX века в целом. И Кончаловский, пожалуй, провоцирует такой подход к своему творчеству. Он мыслил, что называется, крупными категориями, стремился к обобщениям и весомым высказываниям. Даже в свой ранний период, когда он был одним из лидеров радикальной по тем временам группы художников «Бубновый валет», Кончаловский смотрелся подчеркнуто солидно и основательно. Его работы совсем не напоминают опыты эстетического хулигана и ниспровергателя. Напротив — выверенная пластика, уверенное композиционное развитие, твердый и непоколебимый профессионализм.

Ранний Кончаловский считается учеником французских импрессионистов, более зрелый — учеником Сезанна. Это общее место истории искусства. Но, когда смотришь на работы Кончаловского в ретроспективе, трудно не заметить, что это все же какое-то необычное ученичество. Без почтительности и подражательности. Он, конечно, пользуется приемами славных предшественников, но с той степенью свободы, которая характерна не для восторженного последователя, а для законного и полноправного наследника. Если он в чем и подражателен, то разве что в легкости владения материалом искусства, в которой действительно узнаются и импрессионисты, и Сезанн. Когда надо, берем у Веронезе, когда надо — у Веласкеса или Эль Греко. Способность присваивать, апроприировать — признак большого умельца, и Кончаловский был ею наделен с ранней молодости. Другой вопрос, что никаких революционных живописных идей у него не было. Как не было, по-видимому, и никаких поползновений в сторону глобального реформирования искусства.

Сейчас это по недоразумению воспринимается как недостаток, изъян в творческой биографии. Думаю, что напрасно. Приписывать Кончаловскому какие-то мнимые прорывы сродни желанию, как говорил Шкловский, «посмертно улучшать жилищные условия классиков». Однако в биографии Кончаловского принято видеть острую проблему. Поскольку начинал он как авангардист, а в старости стал сталинским академиком и брутальным реалистом. Трудно сказать, как именно можно втиснуть в эту концепцию шедевры позднего периода художника — портрет Мейерхольда на фоне цветастого ковра или портрет Алексея Толстого за щедрой трапезой, но исследователи упорствуют. Самые лояльные из них обозначают эту стилистическую метаморфозу целомудренным понятием «эволюция», в таком оправдательном смысле оно, сколько можно понять, и вынесено в заглавие выставки. Термин этот неудачный в силу своей аморфности. Оглядывая путь Кончаловского, все же уместнее вспомнить, что «блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел». В этих строчках, конечно же, присутствует сатирическое начало, тем более что дальше их автор утверждает, что блажен, «кто черни светской не чуждался». Есть здесь своя проблема, но это вряд ли проблема эволюции. Наверное, это проблема судьбы.

В связи с Кончаловским здесь нельзя не вспомнить, что ему особенным образом повезло с наследниками. Два победительных кинорежиссера — Андрей Кончаловский и Никита Михалков — вдруг без объявления войны вплотную занялись творчеством своего деда и организовали фонд его имени. Особую активность эта организация обнаруживает на разных аукционах и торгах, но и о сущностных вопросах, конечно, не забывает. Например, последняя ее инициатива — премия молодым художником-сезаннистам. Тот факт, что такие сегодня практически не встречаются, кинорежиссеров не смущает. Они говорят, что премия — их ответ нынешним «так называемым», которые, вместо того чтобы по-человечески изображать натуру красками на холсте, гнут что-то из проволоки и снимают что-то на любительскую видеокамеру. Это становится особенно забавным, если вспомнить, что Кончаловского от атаки совершенно аналогичной по сути критики в свое время не спасло и пристрастие к холсту и краскам. Такой поворот судьбы художника силами потомков, конечно, впечатляет.

Великий критик Николай Пунин в начале тридцатых годов закончил короткую монографию о Кончаловском описанием натюрморта с двумя убитыми на охоте зайцами. Точнее, того, что этот натюрморт сопровождало. Художник пристрелил зайцев, написал с них картину и употребил их в пищу. В этой буколической истории Пунин прозревал метафору творческого процесса Кончаловского, органичного и цельного. Сегодня мы этой цельности не осознаем, но пытаемся имитировать осознание, привлекая к делу маловразумительное понятие «эволюция». В общем, ничего страшного. Хорошо бы только отдавать себе отчет, что это проблема наша, а не Кончаловского.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera