Сюжеты

Убить в себе Чебутыкина!

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 110 от 4 октября 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Драматургия реальности, которой занимается Театр. doc., — это драматургия, автора которой мы не знаем. В ней мы иногда зрители, иногда артисты, не знакомые с пьесой, а иногда исследователи. Но зеркала этой драматургии всегда отражают нас в...

Драматургия реальности, которой занимается Театр. doc., — это драматургия, автора которой мы не знаем. В ней мы иногда зрители, иногда артисты, не знакомые с пьесой, а иногда исследователи. Но зеркала этой драматургии всегда отражают нас в неожиданных ракурсах.

Например, вся Сеть сейчас трещит от дикой ненависти множества молодых к защитникам Химкинского леса. Ненависти за то, что люди вышли защищать что-то не своё!

Самым современным чеховским героем становится Чебутыкин. Циник, которому всё пофиг: «…одним бароном больше, одним меньше». Всему на свете показать средний палец —просто. И еще Чебутыкин всегда прав: Шевчук задает вопросы президенту? Пиарится! Анджелина Джоли усыновляет детей? Пиарится! Боно против войны? Пиарится! А добровольцы, которые пожары помогали тушить, только всем мешали, придурки!

Зато Чебутыкин никогда не подставляется, как идеалисты, никогда не выглядит смешно или уязвимо. Мы все сегодня  — более или менее Чебутыкины, верим с трудом, средний палец показываем охотно. Проблема в том, что маска прирастает к лицу. А на какие деяния способен Чебутыкин? Тарарабумбия — сижу на тумбе я?

Мы снова живем в эпоху острого дефицита. У нас плохо со свободой. И с внешней, и с внутренней. С внутренней, может быть, еще хуже, чем с внешней. Язык — первый показатель.

Зэковская терминология проникла в речь интеллектуалов. На каком-нибудь сайте «Гопота. Ру» матом, на мачосленге пишут посты клерки, которые дрожат перед начальством. Во всех слоях общества популярно радио «Шансон». Народ хочет смотреть сериалы только про ментов и про врачей, две ипостаси полубогов, одни с оружием, другие со скальпелем; любого могут или убить, или спасти.

Все новые проекты Театра. doc. связаны с проблемой несвободы.

Первый — «Я рабочий». На круглом столе по теме с историками и психологами один из участников проекта «Я рабочий» сказал: в нас по-прежнему очень сильно крепостное право. Потому что ходить на работу и не получать зарплату — это и есть крепостное право. Я ему с возмущением возражаю: а если люди чувствуют себя частью своего предприятия?! И дальше понимаю: а ведь и Фирс считал, что он — часть вишневого сада. Значит, внутренний раб, внутренний Фирс, жив и во мне!

В этой точке я решила, что буду заниматься проектом про профсоюзных лидеров, конкретным разрезом той же темы.

…Если вы живете в Якутии и не работаете на компанию «Алроса», вы не работаете нигде. А если вы работаете в такой корпорации и решаете, что 18-часовой рабочий день, увольнения, грубость — неправильно, и организуете профсоюз, вы — помеха! И вы, например, можете оказаться в зоне. Людей, которые себе и другим говорят: ребята, мы не должны работать на чужие яхты, дворцы, корпорации, и пытаются что-то изменить, в стране еще очень мало. У кого-то получается, как у Этманова в Питере, у кого-то кончается трагически.

Еще один проект — «Вергельд».

То есть если дословно перевести — «деньги за жизнь». Само понятие платы за жизнь, wergeld, возникло у древних скандинавов, и это был шаг к продвинутым социальным отношениям от кровной мести. Скажем, Бьорк убил Дирка, а родственники Дирка, вместо убийства Бьорка, выкатывают ему виру, то есть штраф за отнятую жизнь — плати!

А сегодня мы платим жизнью за деньги, зарабатывая их. Тут, мне кажется, есть болевая, неотрефлексированая точка. Разве бездеятельное созерцание шумящей ветками на ветру и солнце березы менее важно, чем зарабатывание денег на стиральную машину? Еще интересно исследовать расстройства, связанные с работой: трудоголик, для которого не существует ничего, кроме работы; человек-функция, который только в работе способен осуществлять себя. «Синдром выгорания» очень интересен. Как и почему это происходит? Мужчинам сильно достается в нашем мире. Цивилизация, вынуждая их быть приспособляемыми, хитроумными, порождает в них женские черты. Недаром же Y-хромосома, мужская хромосома, как известно, стремительно укорачивается. Под влиянием чего? Ученые спорят об этом, но факт остается фактом. Будто кто-то незримый сказал: а это — укоротить! И в ХХI веке пошли другие мужчины.

На спектакле о смерти в тюрьме Сергея Магнитского — «Час восемнадцать» — в нашем подвале сейчас началось что-то очень интересное: зрители стали путать персонажей и артистов. Например, пришла на спектакль правозащитница Людмила Алексеева. И когда артистка Вилкова от лица своей героини, тюремного врача, начала сетовать: за смерть Магнитского придется заплатить, мол, погоны с нас хотят снять, — Алексеева вдруг стала говорить: «Ну и что? Что вам эти погоны, идите в поликлинику работать!» Артистка нашлась: «В поликлинику?! Щас! А как же наши льготы?!»

В этот же вечер объектом невероятной агрессии зала стал следователь, которого играет Руслан Маликов. На реплику: «А знаете, сколько нам в кабинет заносят?» — ему стали кричать: «Знаем, сколько и как вы получаете!» И Руслан включился в полемику с залом. Это хорошие признаки: значит, документальный театр работает, если зрители забывают о правилах «театра»: что публика — пассивна и молча воспринимает, то что ей показывают.

В документальном театре артист и должен присваивать себе персонажа. Театр сталкивается с реальностью и попадает в зрителя.

А в другой вечер в первом ряду сидели две девушки и весь спектакль рыдали. Их никто не знал, но было ясно: у них в тюрьме или под следствием близкий человек.

Нам говорят, что этим спектаклем мы изменили нами же декларируемому принципу Театра. doc. — так называемой «ноль-позиции», исследовать проблему непредвзято, становиться на точку зрения и жертвы, и палача. Да, это так. Эмоции взяли над объективностью — оказалось невозможно «объективно исследовать», как обращаются с подследственными в предварительном заключении.

Вообще роль тюрьмы в жизни нашего общества колоссальна. Тюрьма у нас больше, чем тюрьма. Это тень, которая существует рядом с нами и может пересечь любую жизнь.

Девиз нашего театра — слова Фассбиндера: «Если ты не можешь изменить реальность, хотя бы опиши ее». «Час восемнадцать» мы выпустили исключительно на собственные средства, артисты театра в нем играют бесплатно. Его форма — «Суд, которого не было» — ответ на одно из выступлений матери Магнитского: «Был бы хороший судья, судил бы по справедливости». И посыл был такой: что если невозможен суд над убийцами Магнитского в реальности, но хотя бы он возможен у нас в театре.

…Если зрителям, пришедшим смотреть документальные фильмы, показать голливудский боевик — они уйдут, возмущенные. Если тем, кто собрался смотреть боевик, показать арт-хаус —  они будут крайне возмущены так же. Одна из главных проблем сейчас коммуникации художников с публикой — многообразие этой самой публики. Раньше публика была огромной и единой. Сегодня публики нет — есть аудитории. Всё стало относительно. Всё дифференцированно. Всё размывается. Общих ценностей почти не осталось, это объективный процесс, который идет во всем мире.

Но при этом главный конфликт времени  — по-прежнему конфликт добра и зла, идеального и прагматичного. И главные герои по-прежнему люди, которые что-то делают для других, а не для себя. Ведь альтруизм есть даже у амеб! Временами, чтобы участвовать в процессах развития, они собираются и начинают строить так называемое «плодовое тело», которое состоит из тех, кто выживет, а ножка этого тела — из тех, кому суждено умереть, принося себя в жертву собратьям.

Так что ген альтруизма заложен в природу жизни. Он ей необходим.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera