Сюжеты

Зэк вне зоны действия

Как найти мужа в тюрьме, если ФСИН хочет, чтобы он «потерялся»

Этот материал вышел в № 114 от 13 октября 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Ольга Романоваэксперт по зонам, ведущая рубрики

На неделе была на записи одной телепрограммы — про любовь в тюрьме. Все в основном про заочниц и всякое такое, что больше имеет отношение либо к бизнесу (который делает как бы «на любви» одна из сторон), либо к идиотизму (что позволяет с...

На неделе была на записи одной телепрограммы — про любовь в тюрьме. Все в основном про заочниц и всякое такое, что больше имеет отношение либо к бизнесу (который делает как бы «на любви» одна из сторон), либо к идиотизму (что позволяет с собой и своей жизнью делать другая сторона). Впрочем, не в том суть.

Суть в том, что в лапы мне попался один провинциальный работник ФСИН, прелестный подполковник в гусарских усах, доблестный работник некоей колонии общего режима. Вот пока не началась запись, а деваться ему от меня было решительно некуда, я и допросила его в гримерке. Много чего интересного узнала в неформальной ситуации: и про то, сколько женщин выходят замуж за осужденных, больных СПИДом; и про то, что ФСИН ничего не может (а по мне — не хочет) с этим сделать, внося тем самым свою немалую лепту в заболеваемость и смертность. И про то, почему многие люди в колонии не хотят работать: по версии подполковника — из-за природной испорченности, а по моим наблюдениям — из-за того, что многие высококвалифицированные осужденные специалисты являются латентными модернизаторами — им совсем неинтересно пилить уголки или варить рубероид, от них было бы больше толку, если их снабдить компьютерами и поставить перед ними более актуальные задачи. Например, программирование или промышленный дизайн, да мало ли задач у страны — куда как больше, чем умных людей, между нами говоря. Если завтра меня, трудоголика, посадят в тюрьму и отправят на зону (а я давно уж не зарекаюсь, сталкиваясь каждый день с примерами удивительной работы нашей судебной системы), я не буду клеить конверты или вязать носки, жалко на это времени, лучше уж книжки читать и дневник вести. И блюсти квалификацию. Это же важно — не дать себя дополнительно унизить тем, кто уже прошелся бульдозером по твоей судьбе (впрочем, носки вязать можно — но строго по вдохновению).

Между делом я спросила подполковника: а есть ли на белом свете какая-нибудь инструкция, которая позволяет мне знать, где находится мой муж? Вот я знаю, что он был отправлен из Тамбовской области на этап 24 сентября, и знаю это только потому, что мы с ним оба добились разрешения на телефонные звонки. И муж мне сообщил об отправке на этап. Никто из работников колонии или УФСИН мне ничего не сообщал. То есть теоретически я должна пребывать в глубочайшем неведении о местонахождении моего мужа, в коем и пребывают граждане, не обладающие физической или ментальной возможностью ежедневно сигать в горящие избы,  — несмотря на прекрасную тренерскую работу родимого государства.

Так вот, подполковник сообщил, что, конечно, такая инструкция есть, и как только подопечный ФСИН пребывает на место отбывания срока, его спрашивают: а кому он хочет сообщить о том, где он находится, — причем сообщает письменно либо же письменно заявляет, что никому сообщать не надо. Вот ведь какая правильная и хорошая инструкция! Я о ней, честно говоря, впервые слышу, хотя мы с мужем уже много тюрем прошли. А как, спрашиваю я «гусарского» подполковника, вы ее исполняете? «Да никак особо, — на голубом глазу отвечает подполковник. — Вы же ведь всегда находили своего мужа?»

Находила. Брала отпуск, поднимала всех знакомых и незнакомых и находила. Впервые я его потеряла летом 2008 года, когда его перевели с Петровки в Бутырку. Следствие возглавляла подполковник Наталья Виноградова (та же, что «расследовала» дело Сергея Магнитского), которая вымогала у меня крупную взятку — кстати, косвенные свидетельства переговоров содержатся в деле моего мужа. Да и непосредственных свидетелей у меня навалом, жаль только, что Генпрокуратура не интересуется, сколько я ей ни пишу. Так вот, чтобы я была сговорчивее, она упорно не говорила мне, где мой муж. Потом сказала, что он в СИЗО на Войковской, и я провела там несколько ночей в очередях, пытаясь передать ему передачу, — чтобы выяснить, что там его нет и никогда не было. В итоге знакомый моих знакомых, у которого был знакомый следователь, сообщил мне, что муж в Бутырке.

Через год мужа из Бутырки отправили на этап неизвестно куда, и я оставила десятки заявлений, что, мол, прошу сообщить. Ни одного ответа. Конечно, муж нашел возможность позвонить с нелегального мобильника и сообщить, где он — месяца через два после того, как его отправили на этап. Я, конечно, тут же примчалась, боясь только одного: что меня кто-нибудь спросит, откуда я знаю, что нам разрешено свидание. Официально-то мне никто ничего не сообщил. Но не спросили. А там добились и официальных разрешений на звонки — но при этом муж один пользовался разрешенным телефоном, все остальные, полторы тысячи человек, пользовали запрещенные мобильники. Муж давно уж объявил итальянскую забастовку (лично, по моему мнению, он пребывает в ней столько, сколько я его знаю): он всё делает строго по закону, я бы даже сказала — тупо по закону. Нельзя мобильники — и в руки не возьмет, если не крайняя необходимость типа вопроса жизни и смерти. У нас в семье закон нарушаю только я — иду на поводу у вымогателей от следствия или от Бутырки, а что делать? Не давала бы — было бы, как с Магнитским, бригада та же нас вела, гоп-стоп в погонах.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera