Сюжеты

Клоуны, трагики, министры

Чеховский год завершился в Ялте

Этот материал вышел в № 114 от 13 октября 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Юлий ДубовНовая газета

 

Мы прожили под умным, твердым, учтивым, но лишенным иллюзий взглядом доктора Чехова почти весь 2010 год. Цвет театра прошел за ним по маршруту Таганрог — Москва — Ялта. 29 января, в день 150-летия писателя, в Таганрог приезжал президент РФ...

Мы прожили под умным, твердым, учтивым, но лишенным иллюзий взглядом доктора Чехова почти весь 2010 год. Цвет театра прошел за ним по маршруту Таганрог — Москва — Ялта. 29 января, в день 150-летия писателя, в Таганрог приезжал президент РФ Дмитрий Медведев. С ним были Петер Штайн, директор и актриса Comedie Francaise Мюриэль Майетт, Матиас Лангхофф, Франк Касторф, Даниэле Финци Паска, Богдан Ступка, Римас Туминас, Марк Захаров, Андрей Кончаловский, Валерий Фокин.

А 7—9 октября в Крыму, на круглом столе «Чехов и современный театр», в ялтинском доме и на гурзуфской даче писателя были режиссеры — Генриетта Яновская, Деклан Доннеллан, Даниэле Финци Паска, Даниэль Веронезе, Кама Гинкас, Алексей Бородин, Адольф Шапиро, Александр Галибин. Актеры — Моника Лопес и Кармен Мачи (москвичи видели их летом, на Чеховском фестивале, в мадридском «Платонове»), Богдан Ступка. Театроведы — Татьяна Шах-Азизова, президент Международной ассоциации театральных критиков Жорж Баню (Франция), редактор журнала Theater der Zeit Томас Ирмер. Был министр культуры РФ Александр Авдеев. Были директора Королевского Шекспировского театра, Королевского же Стокгольмского театра «Драматен», берлинской «Фольксбюне», президенты театральных фестивалей в географическом диапазоне от Белоруссии до Бразилии… Все те, кто участвовал в летней московской цепочке «чеховских» премьер — копродукций Чеховского фестиваля и ведущих театров Европы.

Так что по Ялте, с легкой руки Чеховского фестиваля и Национальной резервной корпорации, прошел парад-алле: клоуны (Даниэле Финци Паска высоко несет это звание), трагики (начиная с К.М. Гинкаса) и министры. И Владимир Спиваков с ансамблем «Виртуозы Москвы».

И все — в честь человека, который терпеть не мог литературные юбилеи.

И об этом помянули. Чеховский год начался словами Евгения Миронова на январской конференции в Москве (ораторы были — от Петера Штайна до Александра Калягина): «Странное ощущение: точно каждый участник юбилейных торжеств внутренне готов получить подзатыльник. И ясно, от чьей руки!» А закончился в Ялте словами добрейшего Алексея Бородина: «Идет интереснейший разговор. Но в определенном смысле мы очень смешны, вы заметили?»

С чеховской точки зрения нечто неумолимо смешное есть в любом многолюдном торжестве. Но на фоне традиционной для российских юбилеев пышной пены славословия, державных массовых затей, тяжелых переплетов с тисненым орнаментом или билбордов & телемарафонов со всенародным чтением «Онегина» — 150-летие А.П.Ч. шло достойно.

Это первый за десятилетия юбилей классика — и не забытый за недосугом (как 100-летие смерти Чехова в 2004-м), и не превращенный в районный праздник «Урожай-80» всероссийского размаха (как 200-летие Пушкина в 1999-м). Первый «большой юбилей» цивилизованной России. Есть ли она, нет ли? Открытый вопрос. Но в чеховиане-2010 стал виден ее контур.

Могли ведь взбодрить и семиметровый монумент Злоумышленнику у Трех вокзалов. Или отправить спецрейс деятелей культуры, песни, пляски, акционизма и перформансов до Сахалина. И есть кому заняться: имена ваятелей и кураторов просятся на язык…

Вместо этого, однако, открылась Чеховская выставка. В «ЖЗЛ» вышла книга Алевтины Кузичевой «Чехов» — вторая фундаментальная биография, дополняющая книгу Дональда Рейфилда. Но стержнем юбилея были спектакли: «Три года» и «Записные книжки» Сергея Женовача, «Дядя Ваня» Римаса Туминаса, «После занавеса» Евгения Каменьковича, «Иванов» Юрия Бутусова.

И спектакли-копродукции IX Чеховского фестиваля. «Тарарабумбия» Дмитрия Крымова (где жанр обозначен как «Шествие», а хрестоматийные реплики выросли в сюрреалистические сцены, в бесконечные вариации сегодняшнего всероссийского диалога: «Она не мо-жет ра-бо-тать!» — «Это же ня-а-ня»). Нежная «Донка» Даниэле Финци Паска — сон клоуна и поэта о судьбе Чехова. Резкий, как дробь жестяного барабана, спектакль Франка Касторфа «В Москву! В Москву!». «Три сестры» Важди Муавада, где обреченный мир Прозоровых в их 1900-х похож на мегаполис XXI века, цветущий на своем вулкане. «Вишневый сад» Матса Эка. «Чеховский» балет «Бесконечный сад» Начо Дуато. «Шерри-Бренди» Жозефа Наджа, где водевиль «Лебединая песня» и «Остров Сахалин» смешаны со стихами Мандельштама 1930-х, с «Колымскими рассказами» Шаламова и «Катакомбами» Мусоргского с их темой — «разговор с мертвыми на мертвом языке».

Во тьме, в лаконизме балетной абстракции у Наджа вспыхивали стоп-кадры предельного реализма. Женщина в облезлой шубе сидела на углу кухонного стола, пыталась сохранить осанку, крошила над незримой газетой невидимую горбушку. Точно Ирина Прозорова вернулась в 1950-х из лагерей.
Тема Чехова как пролога к реальному ХХ веку в России, Чехова — диагноста, рано разглядевшего болезнь всего организма, отлично понимавшего, какого хозяина выберет Каштанка, Чехова-стоика, твердо выстроившего из своего родимого хаоса путь и судьбу, знавшего, что этот личный способ жить есть единственный способ общего спасения, — прошла через премьеры 2010 года.

Единственные слова о нем, которых не вспомнили в 2010-м, — из «Дара» Набокова: «А вон там, в Чеховской корзине, — провиант на много лет вперед, да щенок, который делает «уюм-уюм-уюм», да бутылка крымского».

Трезвость, стоицизм, личное мужество не-ухода из полубезумной семьи, жесткий долг чистых воротничков, каждодневного труда, земских школ и переписи на Сахалине, испытующий взгляд психоаналитика на Наташу Прозорову и лакея Яшу, все, что делало Чехова антиподом его героев, — провиант на ХХI век.

Щенок и бутылка крымского, конечно, выбиваются из схемы. Этот автор вообще в схемы плохо укладывается. Но ключевыми цитатами российской школьной программы должны бы на сегодня стать слова Лопахина: «Знаете, я встаю в пятом часу утра, работаю с утра до вечера <...>  и я вижу, какие кругом люди. Надо только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало <...>  людей».

Или слова из повести «Три года», которые Сергей Женовач и сделал моментом истины своего спектакля: «Мы должны как можно скорее перебраться на Пятницкую и жить там. И ты каждый день будешь ездить в амбар».

«На Пятницкую» в повести — в жестокий, полный старых обид, запущенных счетов, невыметенных комнат, но единственно родной дом. «Амбар» — семейное дело героя, купца Лаптева.

И конечно: вся Россия — наш сад, он продан и вырублен, о горе… Но каждые 50 кв. м России по-прежнему — чья-то личная Пятницкая. И чей-то амбар.

В Ялте 8 октября круглый стол «Чехов и современный театр» шел в здании театра, где МХТ играл для Чехова «Дядю Ваню» и «Трех сестер». (Несколько лет назад Ялтинский театр восстановлен Национальной резервной корпорацией.)

Говорили — на шести языках. Об итогах IX Чеховского фестиваля, о гастролях «Донки» Финци Паска и «Свадьбы» Владимира Панкова в Бразилии, о том, как репетировал Товстоногов, о том, что в Королевском Шекспировском театре Чехова за полвека ставили 17 раз, об устаревшем «каноне Станиславского» — и о том, что гастроли МХТ 1924 года в Стокгольме обсуждались театральными людьми Швеции до 1960-х.

Иногда казалось: пять чеховских пьес читаются теперь как великие гадательные книги. В них, строго говоря, можно найти любое предсказание — и подтвердить его своим опытом, и преклониться перед сакральным текстом.

Но тема «другого Чехова» — стоика и диагноста — мерцала все время.

Кама ГИНКАС: Его понимание, его прочтение, несомненно, подлежат ревизии. Чехов не писал про милых рефлексирующих бездельников. То есть писал, конечно, потому что всякий писатель окунает своих персонажей в некую реальность.

Но дело совсем не в вишневом саде и промотанном наследстве — дело в том, что по существу Чехов затрагивал. Он постоянно говорит о том, как мы проживаем, как мы бессмысленно проживаем кусок времени, отпущенный нам. Как оправдываем себя. Как следим с умилением за утеканием, распылом жизни.

И второе: Чехов и неверие. Он, несомненно, был атеистом. Он не верил ни в Бога, ни в черта, ни в демократическую революцию, ни в либеральные затеи. Он был чрезвычайно трезвый лекарь, который очень спокойно смотрел на всех нас. Вот этим он созвучен нашему времени: нельзя обманывать себя. Мы живем во времени, показавшем, как смешны и тщетны попытки самообмана. Особенно в России.

Алексей БОРОДИН: …И ведь он ни на чем не настаивал. Ничью правду не отстаивал с пылом и слезами. Он спокойно, даже неумолимо спокойно показывал, что своя правда есть у всех. У Раневской — и у Лопахина, у Фирса — и у Пети Трофимова, у Шарлотты — и у Вари. И даже у лакея Яши есть своя правда.

Генриетта ЯНОВСКАЯ: По-настоящему говорить о Чехове  можно вдвоем. Втроем. Ну впятером. Чехов многозначен настолько и разнопланов настолько, что с любой другой пьесой справится и напоит собой.

Когда я ставила «Иванова», для меня было очень важно, что все пьесы Чехова — о людях. О семьях. Но в его пьесах нет детей! И это ключевая черта.

Только у Наташи в «Трех сестрах» есть дети. И есть погибший сын Раневской. Вот Иванов и Сарра. Была такая любовь, такое упоение, такие жертвы. Детей нет. Почему?

…Я понимаю: это автор без иллюзий. Такой жесткий автор, настолько трезвый, — что он не видит будущего для своего мира. Боится, что будущего нет. Вот поэтому и детей в пьесах нет. Даст потомство и «населит землю» Наташа.

Кстати: и свадеб там нет. В «Иванове» свадьба завершается самоубийством жениха. Все, что есть в одноактной «Свадьбе», — тоже не оставляет ни малейших надежд.

…Очень трезвый автор. Очень жесткий. И единственная возможность, которую он в текстах оставляет, чтобы дышать, — тончайшее, очень сильное, очень глубокое чувство повседневной жизни. И ее пошловатости, которая на самом деле и есть жизнь.

Жорж БАНЮ (театровед, профессор Новой Сорбонны, Франция): Изумительно точно! И это черта не только Чехова — но театра его времени. Ибсен, Метерлинк — везде один лейтмотив. Та же тема мертвых детей! Общее чувство завершенности их цивилизации, конца их мира, пустой земли без потомков…

Густав Флорин (театровед, Королевский театр «Драматен», Швеция): Я не думаю, что тайна Чехова в отсутствии детей. Там скорее родителей нет. Мне часто кажется, что у персонажей Чехова не было ни матери, ни отца. Оттого они и не повзрослели. Они сами себе дети в каком-то смысле.

…Но всегда очень сложно разобраться: что там, под кожей его пьес?

Кармен Мачи (актриса, Испания): Про-сти-те! Но вот у моего персонажа в «Платонове» есть ребенок. Сын! Коля! Двенадцати лет! И он — абсолютно живой и здоровый мальчик. Это можно объяснить в рамках вашей концепции?

…Поджав губы, грозно потряхивая серебряными серьгами — Кармен Мачи была чем-то похожа на Лию Ахеджакову эпохи «Гаража». Отвечать не взялся никто. Что ж тут скажешь, кроме того, что «Платонов» — все-таки очень ранняя пьеса? И того, что мать есть мать — даже ежели она мать по сцене.

И это внушает усталой цивилизации хоть какую-то надежду.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Благодаря вашей помощи, мы и дальше сможем рассказывать правду о важнейших событиях в стране. Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас. Примите участие в судьбе «Новой газеты».

Становитесь соучастниками!
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera