Сюжеты

Прощание с коммуналкой

Надо благодарить судьбу, что оказались в периоде разобщенности и центробежности — теперь ведь не сплющивают в одно целое с большевистским напором

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 117 от 20 октября 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Культура

Станислав Рассадинобозреватель

 

О дневниках одного прозаика — к моему удовольствию, справедливо забытого — плотоядно и простодушно описано застолье в Вешенской у Шолохова. По размаху барское, по сути — хамское. «Я давно не едал ни такого поросенка, ни огурчиков, ни...

О дневниках одного прозаика — к моему удовольствию, справедливо забытого — плотоядно и простодушно описано застолье в Вешенской у Шолохова. По размаху барское, по сути — хамское.

«Я давно не едал ни такого поросенка, ни огурчиков, ни рыбца, ни холодца. Пили «Курвуазье» и «Мартель». А время скудное для России, полуголодное; сам же гостеприимный хозяин сетует, что, говорят, «с мясом в стране плохо, товарищи», «народ по тарелкам ложками стучит в столовых». Тут же, впрочем, себя обрывая: «Да вы пейте, пейте, это же французский коньяк, лучший». И ведя такие содержательные беседы: «Сколько в московской организации евреев? А жен-евреек у русских писателей сколько?».

И все-таки самое любопытное вот что. Присутствовавший за столом болгарин рассказывает, будто их Тодор Живков еженедельно обедает с деятелями культуры, давая ценные руководящие указания по всем творческим вопросам, и это приводит автора великого «Тихого Дона» (думаю, при всех оговорках написанного по крайней мере не без его участия) в восторг: «Не может быть! Нам бы так!». И (шутка такая) следует просьба добыть ему болгарское подданство.

Что сказать? Да ничего добавлять и не надо: жуткий, сдвинутый мир, где само достоинство писателя измеряется близостью к власти, указующей и воздающей.

Знаем, не все были таковы. Вот на I съезде писателей Пастернак, чуя возможность подобных перерождений, зорко предостерегает со своей нравственной высоты:

«Если кому-нибудь улыбнется счастье, будем зажиточными, — но да минует нас опустошающее человека богатство. (И это, допускаю, покуда с сочувствием слушают Федин и Леонов. — Ст. Р.). «Не отрывайтесь от масс», — говорит в таких случаях партия. Я ничем не заслужил права пользоваться ее выражениями. «Не жертвуйте лицом ради положения», — скажу я в совершенно том же, что и она, смысле. При огромном тепле, которым окружают нас народ и государство (знал бы, чем он, чем они его окружат в конце концов! — Ст. Р.), слишком велика опасность стать литературными сановниками. Подальше от этой ласки во имя ее прямых источников…».

Хочешь не хочешь, вспоминается Гоголь: «Далее, ради Бога, далее от фонаря!.. Это счастие еще, что он зальет щегольской сюртук ваш вонючим своим жиром…».

Не отмоешься.

Слова — я о Пастернаке — удивительного достоинства. Но вот о чем не хочется, а приходится думать.

В одном случае — бывший замечательный писатель, сперва запуганный, потом прикормленный, превратившийся в холуя и гаера власти. В другом — тот, кто трагической судьбой доказал несовместимость с ней, пусть на словах в этот раз и не отделил многострадальный народ от давящего государства. Но в обоих (ох!) случаях говорит зависимость от власти — жадное к ней притяжение или, наоборот, деликатное отталкивание, тоже, увы, свидетельствующее о необходимости и неизбежности считаться с нею.

Низины или высоты, но в пределах одной искаженной реальности. В одной системе координат. Не нравственных, но властных.

Когда Леонид Ильич Брежнев непослушным своим языком вытолкнул в массы слова о возникшей «новой исторической общности», о «советском народе», смеялся, может, и сам придумавший это референт. Тем более — люди, близкие мне, в том числе я сам. Перестал смеяться, оценив невольную точность формулировки, едва начал распадаться Советский Союз, и недавние братья, клявшиеся друг другу в вечной верности и любви, занялись вульгарной дележкой, драками, совсем советскими счетами, кто старше, кто младше, по Оруэллу, равный, а кто равнее (по сей день не перестанут), доказывая тем самым, что они если и не одно, то успели заразиться общими пороками. Типологическими.

С.И. Липкин недоумевал: «Давайте вдумаемся в это словосочетание (то есть именно в сочетание «советский народ». — Ст. Р.). Не дико ли оно звучит? Как можно целый народ назвать, исходя из системы административного управления? Разве мы называем норвежцев стортинговым народом? Или американцев штатским? Разноязыких швейцарцев — кантонским?».

Редкий случай, когда мой старший и мудрый друг оказался не прав.

То есть, конечно, задействовано слово, почти с самого начала фиктивное. (Советы — где вы видели их государствообразующую роль?) Но большевики и тут показали, что нет таких крепостей и так далее, и силой агрессивной тоталитарной идеологии, подкрепленной репрессиями, внушили нам высокомерную «советскую гордость». И постоянную нужду во внешнем враге (а при непреходящих отечественных трудностях — и во внутреннем; взять хотя бы антисемитские речи на шолоховском пиру). И государственный патернализм. И стадность под псевдонимом «коллективизм», то есть превращение разноголосой массы в хор во всем согласных (хотя: «Горе стране, где все согласны!» — истина, выкрикнутая еще декабристом Никитой Муравьевым, — к слову, предлагаю хороший лозунг очередному Маршу несогласных). И ненависть к чужому успеху… И много, много чего еще.

Но вот в чем беда: размышляя об этом, завистливо — и с ужасом — притихаешь: какая, значит, сила была у государственной идеологии, если ей удалось нас… Сплотить? Нет, и это мгновенно обнаружилось с распадом Союза. Но — столпить. Сбить в огромную кучу, где все вроде бы разные, однако мощно объединены общими пороками (см. выше).

А сегодня — какие обозначения в ходу? «Российский народ»? Кажется, и учебник с таким названием есть, и, верю, хороший, умный — особенно если исходит из возможной (?) перспективы, а не из сырой реальности. Или — «россияне»; кстати, приходилось не единожды слышать, будто слово придумано обожавшим его Ельциным, в то время как еще Феофан Прокопович возгласил над гробом Петра: «Что творим, россияне? Петра Великого погребаем!»

Что сие значит? «Советский народ» — это более чем понимаю, до сих пор сталкиваясь с его руинами. «Российский» же…

В чем проявляется его цельность — при наших просторах, при нашей разбросанности, при слабости связей? Уж не в дружной ли (в самом деле объединяющей) ненависти, испытываемой провинцией к столице? (Как бы то ни было, прежде, скромно представившись: «Я из Москвы», слышал уважительное: «О-о-о!», теперь почти гарантированно рискуешь получить по морде.) Во всеобщей апатии («Не все ли равно, кого выберут? Что мы можем?»), свидетельствующей об отсутствии характера, в особенности общенационального? В перемене, подмене, а вернее — утрате общих культурных приоритетов? Опять же раньше (и долгое время) страна — вся, от Питера до Владивостока — аукалась читаемыми-почитаемыми вечными Чеховым и Толстым, осознавая: мы их народ, а теперь кто властители дум? Телеведущие, имя им легион, которые забываются напрочь, едва исчезнут с экрана?.. (Кстати, жалко не поделиться характерной и характеризующей подробностью, чрезвычайно меня рассмешившей. Прочел интервью Дмитрия Диброва, исполненное собственной значительности, — и кто бы этому удивился? — где он, в частности, говорит о будущем своего восьмимесячного сына: «По рождению он очень обласкан судьбой… У него не самый последний в стране отец. Его фамилия дает ему возможность открыть любую дверь, по крайней мере в течение ближайших двух десятков лет».)

Элита, блин. (Я — не о невинном младенце.)

Смеетесь? Что же, Дибров, мол, рассчитывает со своей сомнительной популярностью продержаться еще двадцать лет?

Однако все очень серьезно, ибо выражает суть нашего времени: вот, стало быть, каково самоощущение однодневки, нами же и подпитываемое. И вокруг кого, получается, нам надо спешить объединяться. Уж не для того ли, чтобы почувствовать себя народом?

А ведь кто-то объединяется! Иначе откуда такое самообожествление?

…Покойный Владлен Бахнов, литератор редкого остроумия, высмеял стихотворение не то Маркова, не то Кобзева (одно графоманское болото) о том, как автору тоскливо ехать в мягком вагоне — то ли дело общий. «Эх, погубила квартира отдельная / Выходца из коммунальной».

Но и замечательный Владик ошибся. «Плач по коммунальной квартире» (так, кажется, называлась пародия), может, буквально и не раздается, но мы, кому в смысле «жилплощади» повезло, не научились жить в отдельных квартирах, при этом охраняя, вернее, обретая связи между собой, отныне незримые.

Говоря без метафор: не прошли период самоосознания, на который, возможно, у нас не было времени. И, главное, охоты: спеша сменить ментальность на ментальность, мы потеряли себя прежних (и слава Богу!), не обретя себя новых.

Что надо, дабы нам действительно стать «российским народом»? Национальная идея? Какая, к черту… Просто (просто ли?) придется для начала усвоить, если угодно, минимальные евангельские нормы. (Понимаю, легко сказать, да трудно исполнить, но где другой путь?)

Ничего не имея против задорного президентского клича: «Россия, вперед!» (слишком похожего, правда, на вопль футбольных фанатов, особенно неуместный, когда разумнее закрепить защитные линии), хочется иной раз воззвать: «Россия, назад!»

Не в смысле — ступай, отступай назад, будь в нашем прошлом не одни Брежнев со Сталиным, но и Пушкин и Александр II, да подобное и возможно опять же только метафорически; но… обернись назад. И поглубже, минуя, хотя и помня, советский отрицательный опыт.

К слову или не к слову, но, между прочим, один из множества тестов, который покажет, что мы изменились, это наше поведение за границей, где до сих пор русский, завидев и признав русского, не кидается к земляку, как, допустим, кавказец, а шарахается на другую сторону улицы.

Прежде неловко и больно было глядеть на стайку, робко — в ожидании обещанных провокаций — жмущихся друг к другу мужчин в непомерно широких штанах и женщин в люрексе; сейчас мучительно стыдно за разгульное новорусское хамство. Парадокс, но как только европейские аборигены перестанут взирать на нас с ухмылкой, все равно, презрительной, снисходительной или подобострастной, это будет значить: наконец-то мы люди как люди. И можем на досуге подумать о чем-то факультативном, например, о той же национальной идее. И о том, что такое «российский народ».

Но сперва обретем человеческий облик, не пугаясь даже, что очутились в периоде разобщенности и центробежности. Наоборот, возблагодарив историю и судьбу за то, что нас больше не сплющивают в одно целое с большевистским напором и никакой сверху спущенной «общенациональной идеи» власть навязать нам не в состоянии. Придумать может, а навязать — нет.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera