Сюжеты

Они получили свою чашку риса, но уже сидят в интернете

Каким я увидел Вьетнам двадцать пять лет спустя

Этот материал вышел в № 135 от 1 декабря 2010 г.
ЧитатьЧитать номер
Политика

Александр МинеевСоб. корр. в Брюсселе

Во Вьетнаме я провел часть жизни. А потом четверть века не был. На встречу с прошлым отправился «дикарем» без определенного маршрута, с одним желанием — посмотреть. Это была не командировка, для которой нужна особая виза, поэтому жанр...

Во Вьетнаме я провел часть жизни. А потом четверть века не был. На встречу с прошлым отправился «дикарем» без определенного маршрута, с одним желанием — посмотреть. Это была не командировка, для которой нужна особая виза, поэтому жанр написанного — не более чем путевые заметки.

В полете из Домодедова с улыбкой вспомнил эпизод тридцатилетней давности. Ханойский аэропорт Нойбай, симпатичная полька лет восемнадцати пытается объясниться с пограничниками по-английски. Прилетела из Лаоса (там работали родители, а полякам тогда уже дозволялось ездить по миру свободнее, чем совгражданам). Погранцы допытываются, в какой она делегации и по какой линии. Наивное заявление «турист» вводит их в ступор. Из Нойбая, который в сорока километрах от Ханоя, добраться в город можно было, только если кто-то встретит с машиной. Устроиться в гостиницу — только по официальной заявке. К счастью, в аэропорту оказались мои знакомые из польского посольства, которых я и призвал на помощь соотечественнице…

На этот раз Нойбай встретил нашу семейную троицу очередью блестящих желтых такси.

— Двести тысяч (донгов) до города! — Все водители называют одну цену. Это десять долларов. Не торгуясь, ныряем из влажного зноя в кондиционированный салон. Шоферу Хунгу, который работал «по договору», пришлось в итоге дать больше: отель, который я забронировал в интернете, оказался «не его».

— Мне гостиницы платят за привезенного клиента. Ему это включают в цену номера. А за вас мне ничего не дадут, — предупредил он, хитро подмигнув, уже на выезде из аэропорта.

Он объясняется набором звуков, который туристы обычно гордо называют английским языком. Им можно обойтись и во Вьетнаме.

Переход на вьетнамский вызывает кратковременный шок, и рука Хунга замирает вместе с деньгами на пути к окошку кассира платной дороги.

— Почему ты говоришь по-вьетнамски?

— Потому что русские говорят по-вьетнамски.

— Неправда, тэи (европейцы) не могут говорить по-вьетнамски.

Но отстаивать свое убеждение он не собирается и всю остальную дорогу болтает со мной на своем родном языке, как будто только так и общается с тэями каждый день.

Сегодняшний Вьетнам — удивительно открытая страна, особенно если сравнить с недавней историей. В 70-х и 80-х выходной на море или в горах требовал разрешения в полиции с указанием маршрута. Теперь — штамп «прибыл» и потом штамп «убыл», а между ними свобода. Иностранные «дикари» ездят по стране, даже в глухие места, куда я в бытность журналистом «братской страны» получал доступ не без хлопот.

Среди европейцев, австралийцев и американцев, которые пьют разливное «биа хой» на улице Та Хиен, наворачивают суп «фо» в харчевнях старого Ханоя или едут в рейсовом автобусе, я не видел соотечественников. Зато на обратном пути в Москву «Боинг-777» был заполнен русскими. Они делились впечатлениями о «звездных» отелях Нячанга, голубых бассейнах и пляжах с мягкими лежаками. Их туда организованно привезли, любознательных свозили на экскурсии по прейскуранту и так же увезли. Они слетали на пляж, не побывав в стране.

Я выбрал «восточный» центр Ханоя, около Шелковой улицы, потому что любил туда ездить в молодости, когда жил в «европейской» части города. В районе Шелковой тогда не было никаких гостиниц. Сейчас — десятки. Как принято называть, «бюджетные», но приемлемые, с кондиционером и чистой ванной. Правда, с ностальгией заглянул в «Метрополь», где теперь шеф-повар из Парижа, а у подъезда дежурит «Роллс-Ройс». Во время войны в его баре собирались «экспаты» и немногие заезжие иностранцы, заигрывая с красавицей-барменшей Минь, а в рождественские бомбежки 72-го мы коротали ночи в подвале на мешках с советской картошкой, и пацифистка Джоан Баэз под гитару пела специально для молоденького русского «Очи черные».

Вьетнам и сильно изменился, и остался прежним. На старый слой, не стирая его, легли новые, и, если приглядеться, можно увидеть даже глубинные слои традиционной деревни. Культ предков остался главной религией, пропитав местный буддизм, конфуцианство и даже христианство…

Ханойский новострой — это те же традиционные дома с узкими фасадами и глубоким тылом, поднятые разбогатевшими хозяевами на несколько этажей вверх. Кому на сколько хватило фантазии и средств. Разновысокий и разноцветный игрушечный город из кубиков «Лего». Немыслимые для Ханоя 80-х небоскребы изменили силуэт, но не вторглись ни в мозаику восточного города, ни в колониальный шарм европейских кварталов. Один вырос у берега озера Белого Бамбука на месте бывшей ханойской электростанции. Той самой, на которую 20 декабря 1972 года на моих глазах сбросило бомбы звено F-111. С балкона были видны заклепки на фюзеляжах. Озеро знаменито тем, что в 66-м после попытки бомбить ту же ТЭЦ в нем выловили раненого американского пилота по фамилии Маккейн, который не так давно чуть не стал президентом США.

Высотка выросла и на месте ханойского централа, где Маккейн и другие пленные сидели до весны 73-го. В Штатах это место с издевкой прозвали «ханойским Хилтоном». Часть тюрьмы сохранилась, и сейчас там музей.

На площади Бадинь я по ночам учился водить машину. Тогда еще не было мавзолея Хо Ши Мина, который сейчас царит над открытым, безлюдным по меркам этой страны пространством. Чтобы ничто не отвлекало от величия. Дедушку Ленина поселили в тени Кремля куда скромнее.

Советские специалисты-«мавзолейщики», которые в 70-е жили в соседнем со мной доме и иногда заходили на огонек, называли Ханой «точкой». В мире было несколько «точек», куда они регулярно ездили в загранкомандировки. И сейчас ездят, зарабатывая на хлеб очень специфической работой. Хо Ши Мин остается во Вьетнаме вождем и учителем, и нация не скупится на связанные с ним расходы.

В каждом вьетнамском доме есть алтарь предков, место поклонения пращурам семьи. Мавзолей — это как бы алтарь предков в общенациональном масштабе…

С ханойских улиц исчез трамвай — единственный в мое время общественный городской транспорт, без стекол и дверей, грохочущий, не менявшийся после ухода французов. Его сменили блестящие автобусы с кондиционерами.

Пешеход в городе — редкий биологический вид. Пешком у вьетнамцев ходить не принято (не круто!), а тротуары — это место для торговли и парковки в основном двухколесного транспорта. Раньше им были исключительно велосипеды. Теперь их сменила моторная техника, которая несется в том же непостижимом порядке. Кажется, невозможно перейти улицу: поток машин-мотоциклов-велосипедов не прерывается. Будь что будет — и я уверенно устремляюсь вперед. Поток огибает меня, как инородное тело, не замедляясь и не задевая.

Сухой и жилистый тип неопределенного возраста крутит педали трехколесной велорикши параллельно нашему курсу, призывно жестикулируя. Это «сикло», за поездку на котором тридцать лет назад совграждан досрочно возвращали на родину с волчьим билетом. (Кто-то на Старой площади усмотрел в этом «колониальную эксплуатацию».) Сегодня бедолага не может конкурировать с такси, поэтому, чтобы заработать на жизнь, отчаянно охотится за иностранцами, заведенными на экзотику.

Двухколесный транспорт главнее автомобилей, которых, однако, стало за четверть века в разы больше. О благополучии отдельных представителей вьетнамского народа свидетельствуют навороченные джипы, «Инфинити», «Бентли». Не слабо, если учесть, что растаможка обходится почти в цену машины.

На улочке Та Хиен, которая известна угловой пивной, где с утра до утра разливное «биа хой» и царит интернациональный галдеж, я искал харчевню, которая проходила у нас под кодом «У Коммуниста». Едва нашел этот дом. Нет открытой жаровни при входе, наполнявшей улицу острым ароматом жареного имбиря и чеснока, но есть кондиционер. Среди гостей — одни вьетнамцы, нет завлекающего иностранцев кича, но киселеобразный суп из угрей, жареные крабы cua rang muoi, темно-коричневые от соевого соуса голуби на решетке chim quay и лягушки в кисло-сладком соусе восхитительны, как и тридцать лет назад.

…В Байтяй, что на берегу залива Халонг, визитной карточке туристического Вьетнама, мы в советские времена ездили из Ханоя на выходные. С колониальной поры там оставались три-четыре большие виллы, которые служили гостиницами для иностранцев. Одну из них я опознал, и мне сразу рассказали, что там жила Катрин Денев на съемках фильма «Индокитай». Интересно, спала она на той же самой антикварной кровати из тикового дерева (его не едят термиты) или за двадцать лет мебель обновили?

Байтяй теперь большой курортный город, и маленький пляж не справляется с давлением людской массы. Спасают плавучие отели, с палубы которых можно прыгнуть в чистую воду, например, у острова Германа Титова…

Раньше работодателями этого края были Хонгайский угольный бассейн и его порт, «советская» ТЭС Уонгби и рыбный промысел. Сегодня жители плавучих деревень наладили выращивание жемчуга и зарабатывают показом своего образа жизни туристам. На рыбе не проживешь. Ее в море почти не осталось. Забегая вперед, в Южном Вьетнаме — тоже. На острове Фукуок мы наняли на целый день рыбацкий баркас и, вооружившись спиннингами, пытались вспомнить старика Хемингуэя. Мечтательно поющий шкипер с гитарой признался в конце дня, что крупную рыбу надо браконьерить у берега Камбоджи, но там могут засечь пограничные катера.

Задача «уже завтра» вылететь из Ханоя в Центральный Вьетнам — Дананг или Хюэ — оказалась невыполнимой. Рейсов — десяток в день, но остался только бизнес-класс, на который жалко денег. На поезде — жалко времени.

Та же история с островом Фукуок на крайнем юге у камбоджийского берега. Авиарейсы уже забиты, но нашлись места до Хошимина. Берем, решив оттуда добраться на Фукуок по земле и по морю… Позади семь часов езды на рейсовом автобусе от Западного автовокзала Хошимина по дельте Меконга с паромными переправами через его рукава до Ратьзя и три часа хода на «ракете» до Фукуока. На причале Антхоя, в спокойной бухте на юге острова, «ракету» встречает вереница микроавтобусов и такси. Шоферы набирают пассажиров-рюкзачников, обещая «отель у самого пляжа» за десять долларов в сутки.

Садимся с двумя австралийскими парами — совсем юной и пожилой. На первой же остановке перед бунгало у пляжа молодая пара возмущается, что обещали за десять долларов, а предлагают за двадцать. За десять кончились, извиняясь, разводит руками хозяин, но зато эти с кондиционером…

В 80-м я был гостем Народного комитета провинции Ратьзя и ночевал в уезде Фукуок в бамбуковой хижине на соломенной циновке без постели…

— Пап, ты где? — спрашивает дочь, нарисовавшись на экране ноутбука в «скайпе».

— На острове в Сиамском заливе, на пляже под кокосовой пальмой.

— И у тебя там есть интернет?

— Он здесь есть везде…

Это правда. «Вай-фай» есть везде: в хостеле по двадцать долларов за ночь (причем бесплатно, в отличие от многих отелей Европы), в швейной мастерской, в харчевне, где на каменном полу ощипывают кур и разделывают лягушек.

На ночном рынке Фукуока, где вьетнамцы и иностранцы собираются поужинать свежими морскими продуктами с гриля, заговариваем с местным старожилом, французом Жан-Полем. Загорелый седой бородач больше пятнадцати лет живет на вьетнамской периферии, зарабатывая гостиничным бизнесом и воспитывая с женой-вьетнамкой троих детей. Доволен жизнью? Да, природа, море, размышления, дешево, бизнес без стрессов. От ностальгии вылечивают одна-две поездки в Париж…

Крупнейшую метрополию Вьетнама зовут Сайгоном, и только официально — Хошимином. Город с человеческим именем — это не во вьетнамской традиции. Ей чужды топонимы-персоналии. Ближе старое и естественное «Шай-гон», чем политизированное и громоздкое «Тхань-фо Хо-Ти-Минь» (город Хо Ши Мина).

«Каравелла», где я два года жил в угловом трехкомнатном сьюте с видом на площадь, теперь не по бюджету. Старый восьмиэтажный корпус кажется крохотным на фоне циклопических пристроек. Бар на крыше старой «Каравеллы» облагородился и поскучнел. Теперь туда приводят на переговоры официальные делегации и бизнесменов.

А в начале мая 75-го он был моей первой школой знакомства с Сайгоном. Там кипела международная тусовка журналистов, специалистов по горячим точкам, которые писали с фронтов Индокитая. Вьетнамская война стала первой, запротоколированной в режиме реального времени… Учителем стал случайный сосед по стойке бара Тициано Терцани, который работал на «Шпигель» и долго жил в Сайгоне. На несколько дней он взял меня «на хвост», мы ездили по городу на мотоцикле, и он рассказывал, как и где все происходило.

Вскоре западных журналистов из освобожденного Сайгона попросили, и больше мы с ним не встречались. Наши пути виртуально пересеклись в 2007-м. Литературной премии имени Тициано Терцани посмертно удостоена коллега по «Новой» Анна Политковская…

После революционно-националистического прошлого теперь в Сайгоне в моде ностальгические мотивы. Гостиницы, которые в 70-е годы сменили иностранные названия на вьетнамские «Кыу Лонг», «Док Лап», опять стали «Мажестиком» и «Каравеллой». И вообще аллергия на все империалистическое угасла. Страна больше не воюет. «Бодой», вьетнамский военный в зеленой форменке и картонном шлеме, составлявший чуть ли не большинство населения, исчез из городского пейзажа. Американцы, упоминание о которых было худшим ругательством, и китайцы (экспансионисты и гегемонисты) стали главными инвесторами и торговыми партнерами, обойдя бывший братский Советский Союз. Ничего личного — только бизнес.

Турист находит в Сайгоне меньше экзотики, но больше привычного комфорта. На фоне восточной самобытности Ханоя это мегаполис-космополит. Как и во всей стране, здесь бизнес делается в первых этажах частных домов и на тротуарах, в мелких лавках и мастерских. Но также в шопинг-центрах и галереях с бутиками признанных брендов, в филиалах транснациональных корпораций. На верхушках новых небоскребов — названия именитых банков, на красочных панно и в ночном неоне — реклама, которая отличается от европейской, американской или японской только буквами. По телевизору — американские шоу и передачи с биржевыми котировками и анализом рынков. На фоне деловой стихии и капиталистической роскоши атавизмом бросаются в глаза красные растяжки: «Горячо приветствуем делегатов партийных конференций!», «Встретим новыми достижениями съезд партии!». Партия — где-то там наверху, и, согласно конституции, она руководящая и направляющая сила всего и вся. Она там у себя внутри мучается спорами, как дальше развивать страну.

Шолон, бывший город-близнец Сайгона, а ныне западная часть Хошимина, выглядит запущенной окраиной. Нет лоска торговых улиц, который поразил меня в первый приезд: блистательные магазины с немыслимыми тогда для Москвы аудиосистемами «Сони», «Саньо», «Шарп», фотоаппаратами «Никон», видеомагнитофонами; рестораны с китайскими кулинарными изысками, кинотеатры под неоновыми иероглифами. Нет больше ночной жизни с криминальной романтикой борделей и опиокурилен, подпольными казино копполовского «Апокалипсиса», смертельными разборками между «триадами»…

В конце 70-х хуацяо из Шолона бросились в море на всем, что плавает, и устремились к любым невьетнамским берегам. Знали, что там шторма, пираты и до берега далеко не всем суждено доплыть. Но оставаться еще хуже. Трагедия «людей на лодках» взбудоражила мир и стала темой конференции ООН в Женеве. Вьетнам обвинили в нарушении прав человека. Говорили о проблеме китайских беженцев, потому что она наложилась на вьетнамо-китайскую войну. Мол, бегут китайцы, потому что пугает Пекин, объяснял Ханой… Когда есть проблема, проще обвинить «чужого», списать на происки зарубежных спонсоров. Беспроигрышно, и простой народ поддержит.

Но бежали не только этнические китайцы. Просто хуацяо почти все были в малом и среднем бизнесе, а он стал предметом социалистических преобразований. Вьетнамские коммунисты начали то, ради чего вели долгую войну, принеся на алтарь два с лишним миллиона жизней. Они хотели переделать страну по марксистско-ленинским лекалам. Вьетнамская «перестройка» (doi moi) началась в 1986 году, через восемь лет после китайской. Не потому, что генсек ЦК КПВ сменился (Ле Зуан по-прежнему в почете, и его именем названы центральные улицы), а потому, что в политбюро увидели, как социалистические преобразования пустили страну под откос.

Возникает впечатление, что в войне победил не коммунистический Север, а капиталистический Юг и американцы (даром, что панически бежали с крыши посольства на вертолетах). Витрины Сайгона и Шолона начала 70-х блекнут на фоне буйства общества потребления в сегодняшнем Вьетнаме. Вьетнамская перестройка не прервалась, компартия по-прежнему у руля, но от классического социализма осталось только название. Вьетнам как член ВТО открыт для внешнего рынка и защищает отечественного производителя только дешевизной труда из огромного резервуара рабсилы — бедной и перенаселенной деревни.

— Мы изучаем марксизм-ленинизм и считаем, что социалистическое общество можно построить только на здоровом экономическом фундаменте, — просвещает меня администратор гостиницы Хиен, вспоминая установки последнего партсобрания. — Поэтому doi moi — это временная мера, а не цель. Партия и подавляющее большинство народа не хотят капитализма, а хотят стать первой страной, совершившей переход к социалистической системе без хаоса, кровопролития и революции.

Дай-то Бог. Только представления о рае, в том числе социалистическом, имеют обыкновение меняться. Вьетнам остается одной из самых бедных стран мира. Для изголодавшихся верх счастья — пиала риса. Они ее получили, но уже сидят в интернете…

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera