Сюжеты

Особо отдаленные

Народ и партия едины в нежелании слушать своих пророков

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 01 от 12 января 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

Станислав Рассадинобозреватель

 

Знакомы ли вам эти строки: «И жалует миром соседей-врагов… Кудесник! Скажи мне, что будет с тобой?.. Безумный старик!..»? Мучительно знакомы. С их помощью хорошо разыгрывать приятелей: дескать, откуда они? Чьи? Кто попроще, восклицает...

Знакомы ли вам эти строки: «И жалует миром соседей-врагов… Кудесник! Скажи мне, что будет с тобой?.. Безумный старик!..»?

Мучительно знакомы.

С их помощью хорошо разыгрывать приятелей: дескать, откуда они? Чьи?

Кто попроще, восклицает уверенно: «Ясное дело, Пушкин! Да еще «Песнь о вещем Олеге», — хрестоматийное из самого хрестоматийного. Кто похитрее, может быть, предположит, что это наброски к «Песни», фрагменты из «Других редакций и вариантов». Ведь у Пушкина в самом деле неотразимо похоже: «Скажи мне, кудесник, любимец богов, / Что сбудется в жизни со мною? / И скоро ль на радость соседей-врагов…/ Кудесник, ты лживый, безумный старик!..»

Да, это — Пушкин (1822). А то был Николай Языков (1827).

Простое подражание? Перекличка? И если — да, то с какой целью? Может, с полемической?

Разберемся.

Где, полагают исследователи, уж точно была полемика, так это в случае с «Олегом Вещим», думой Кондратия Рылеева. С ее прямолинейным подходом к вечной проблеме: вождь и народ, вернее, толпа: «Весь Киев в пышном пированье / Восторг свой изъявлял / И князю Вещего прозванье / Единогласно дал».

«Единогласно» — слово, которое в XX веке стало особенно выразительным. Знаковым. Выражающим самую суть нашего общества.

Что до Пушкина, то, может, именно с «Песни», кстати, сильно не понравившейся тому же Рылееву, бунтовщику, но притом государственнику, так явно обозначился его «антивождизм», постоянное и отчаянное отстаивание своей внутренней независимости: «Зависеть от царя, зависеть от народа — / Не все ли нам равно?» И жестокий урок, который получает от кудесника, от пророка (несомненный аналог поэта) Олег, олицетворяющий земную власть, пусть на сей раз даже мудрую, «вещую», — как предвестие той угрозы, которую в свое время поэт выскажет «князю» не легендарному, не из летописи: «Беда стране, где раб и льстец / Одни приближены к престолу, / А небом избранный певец / Молчит, потупя очи долу».

Коротко говоря, в «Песни о вещем Олеге» сошлись князь, воплощение власти, и кудесник, пророк, от нее независимый («…покорный Перуну старик одному»). И незачем объяснять, чью руку держит Пушкин, — притом что к этой власти, мудрому и благородному Олегу (сочетание свойств на властных вершинах редкое) он расположен. Просто — что делать? — не князю принадлежит высшее знание, высшая правда.

У Языкова (пора и про него вспомнить) другой сюжет, из другого места летописи. И князь другой, новгородский Глеб. И волхв, кудесник — тоже. Но не зря, думаю, даже уверен, избрана та же, в общем, пара — при косвенном, но назойливом построчном напоминании о пушкинской «Песни».

Волхв, изображенный крайне неприязненно, оказывается, «явился из Чуди», то есть со стороны чужой и чуждой, как бы заграничной (не случайно и князь Вяземский каламбурил, что декабристы принесли с собой «французскую болезнь», имея в виду, конечно, не венерическую, а зараженность тамошней революцией). И смущает своими чудесами православный народ — так, что он отшатнулся и от князя, и от епископа. Пока князь не находит самого простого способа разрешить это противостояние: «Он поднял топор свой тяжелый — и вмиг / Чело раздвоил чародею». Чем усмирил толпу. Вернул к первобытной гармонии. И поэт Языков на стороне не слова, а силы. На стороне топора. Заметим: на следующий год после казни декабристов.

Тут позволю себе схему, упрощенную, как все схемы.

Прошу прощения у убиенного Кондратия Федоровича, но его модель («единогласно дал») была превосходно опробована в советские годы.

Еще более виноватюсь перед Александром Сергеевичем за чудовищное упрощение, но его модель — та, что мы попытались построить в странное время, именуемое «перестройкой», когда современные «волхвы», интеллектуалы, художники слова пошли в депутаты, дабы предостеречь власть, что ни говори, вышедшую из обкомов, от ошибок, связанных с самонадеянностью и некомпетентностью.

Перед Языковым не винюсь. Замечательный поэт сам выбрал до примитивности простой вариант отношений «интеллигенции» (которая, впрочем, была лишь в зародыше) и власти, которую та пыталась учить-наставлять-остерегать: «Беда стране…» Что потом было окончательно подтверждено поздними языковскими «доносами в стихах» (по презрительному выражению Герцена), где сами названия вроде «К не нашим» незагаданно, но не случайно выглядят постыдным предвестием сурковско-путинского изобретения. «Вы все — нерусский, вы, народ!» — а «нерусские», по Языкову, тот же Герцен, Грановский, Чаадаев, Белинский. Лучшие.

О, не сравниваю блистательного (не в этом, так в иных стихотворениях) Николая Михайловича с идеологами «Наших» или, скажем, с большим поклонником именно стихотворений-доносов Николаем Бурляевым. Но пример подан…

Отмечу особо, что, выражаясь по-современному, в пушкинской «Песни» представлен вариант отнюдь не «диссидентский». Напротив. Очевидна нацеленность не на противостояние, а на диалог. Волхв, как бы он ни подчеркивал собственную независимость от власти земной, благожелателен к князю, вернее, благодеятелен, — просто тот при всем своем уме неспособен, к несчастью, понять пророчество не буквально. Не сиюминутно. Да ведь и та же полуугроза: «Беда стране…» не зря является заключением стихотворения, начатого полуоправдывающимися строчками: «Нет, я не льстец, когда царю / Хвалу свободную слагаю…» По наивности, более свойственной гению, чем человеку толпы, Пушкин действительно доверял благим словам Николая, которые принял за благие помыслы.

Однако доверчивость доверчивостью; в одном Пушкин был тверд: в неуступчивости своей свободы, своей независимости. «Вознесся выше он главою непокорной / Александрийского столпа» — и, конечно, «выше» не измеряется погонными метрами. «Волхвы не боятся могучих владык, / И княжеский дар им не нужен…» — то есть нет ни страха, ни зависимости от государственных милостей. Такое стало традиционным для русской поэзии, вообще — для литературы; сам образ вдохновенного кудесника превратился в нечто нарицательное, вроде благородного стереотипа. И звучит совершенно естественно, например, в связи с Михаилом Булгаковым — в пору, когда вокруг твердили наперебой: «Пишите агитационную пьесу!», «Надо сдаваться, все сдались», — один из посетителей опального драматурга, прервав аналогичную свою просьбу, вдруг вспомнил именно пушкинский пример независимости: «Из темного леса выходит кудесник и ни за что не хочет большевикам песни петь…»

В этом ряду не будет слишком смешно и, как говорят, «пафосно» в очередной раз вспомнить монолог «Юры-музыканта», произнесенный в глаза «князю». Ведь смысл этого обращения — быть услышанным. Иначе зачем говорить — дабы испортить собеседнику настроение? И опять же доверчивость — неужели, мол, он сам не видит бедственность положения, которая будет усугубляться, покуда «раб и льстец / Одни приближены…»?

Ужас в том, что наш «князь» непробиваем (Николай I, и тот сперва был тронут пушкинской откровенностью). Вот почему сама шевчуковская смелость, для других времен и властей бывшая бы вполне заурядной (что он такого сказал, чего бы не знали все? Важно, кому сказал!), показалась нонсенсом, таковым и воспринятая даже в среде, каковая должна бы всемерно сочувствовать.

Вот в «Известиях» раздраженно откровенничает Борис Гребенщиков:

«Меня поражает наглость музыкантов, которым позволяют (ай, спасибо, что еще позволяют». — Ст. Р.) играть музыку, а они еще и разговаривают! Да кто ты такой, чтобы у тебя была позиция? Мне кажется, что некоторые музыканты спекулируют своей известностью, которую обрели исключительно благодаря собственным песням. Мол, если вы знаете мои песни, то теперь послушайте, что я вам скажу как гражданин. А я, дорогой, не хочу слушать, что ты мне скажешь. Твоя музыка меня интересует, а твое мнение — нет». И так далее — потом будет назван и впрямую Шевчук.

Не стану строить догадки, что побудило Гребенщикова дать это интервью, — тем более что отгадка слишком проста и малоприятна; не удержусь, правда, от того, чтобы заметить: одним этим небрежным махом он унизил еще и Джона Леннона или, допустим, Боно. Того ли хотел?

Любопытнее всего, что так старательно выгравшийся в роль гуру, он говорит точно то же, что мог бы сказать — или, не высказавшись, подумать, — Сурков. Или сам Путин. «А я, дорогой, не хочу слушать… Твое мнение меня не интересует…»

И ведь действительно — не интересует. «Беда стране…»

Беда тем большая, что снова «народ и партия едины». Едины и хозяева страны, и ее прославленный музыкант, и толпы, толпы, толпы…

«Да кто ты такой (мы такие. — Ст. Р.), чтобы у тебя (у нас. — Ст. Р.) была позиция?» Без нее куда как проще. И безопаснее. Пока.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera