Сюжеты

Профессионал

14 января — 100 лет со дня рождения Анатолия Рыбакова

Этот материал вышел в № 01 от 12 января 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

Дмитрий Быковобозреватель

 

Он родился 14 января 1911 года в Чернигове, успел в сравнительно вегетарианские времена (1933) попасть в ссылку, прошел всю войну, которую закончил начальником автослужбы гвардейского корпуса, с 1947 года занимался в основном литературой и...

Он родился 14 января 1911 года в Чернигове, успел в сравнительно вегетарианские времена (1933) попасть в ссылку, прошел всю войну, которую закончил начальником автослужбы гвардейского корпуса, с 1947 года занимался в основном литературой и прославился тремя трилогиями.

Одна описывала подростков двадцатых годов и прочно перешла в разряд детского чтения: это наш подростковый детектив на колоритном раннесоветском материале — «Кортик», «Бронзовая птица», «Выстрел». Вторая принадлежала к шестидесятнической литературе о новых людях, ершистых, что называется, но в душе безоговорочно наших: это три повести о Кроше-Крашенинникове — «Приключения Кроша», «Каникулы Кроша» и «Неизвестный солдат». Третья принесла Рыбакову мировую славу и статус одного из символов перестройки, и именно она сейчас, к сожалению, все чаще подвергается снобистскому осмеянию: это три автобиографических романа о войне, терроре и ссылке — «Дети Арбата», «Страх» и «Прах и пепел».

Нельзя не упомянуть, разумеется, «Тяжелый песок» — роман, бесспорные достоинства которого оказались в тени его семидесятнической сенсационности: тогда все, касавшееся еврейской темы, обретало неизбежный налет скандала, хотя сам Рыбаков этому как мог противился. Для него, как повторял он в интервью, это роман не столько о Холокосте, сколько о любви. Разумеется, в эпоху стыдливо скрываемого государственного антисемитизма — впрочем, неуклонно преувеличиваемого задним числом, потому что при советской власти плохо себя чувствовали отнюдь не только евреи — «Тяжелый песок» невозможно было читать с нейтральных эстетических позиций, и в тени оставался главный талант Рыбакова — способность подниматься к мифу от простой, внятной, детализированной прозы. Рыбаков шел не от умозрения, а от почвы, умел выстроить достоверное, динамичное и захватывающее повествование с яркими, несколько одномерными — как и требует миф — убедительными и цельными героями. В некотором смысле он идеальный детский писатель, если понимать под словом «детский» не уничижительность, не упрощение и спрямление жизни, а как раз способность и любовь к выстраиванию цельных, густонаселенных, ярких миров. Миры Рыбакова уютны, их детали отлично запоминаются — и трудно представить себе школы-коммуны двадцатых годов, молодежные кафе шестидесятых и украинские городки тридцатых иначе, нежели они написаны у него.

Эта же способность создавать запоминающиеся миры сделала его арбатскую трилогию одним из символов быстро закончившихся, но все же отличных времен: рыбаковская Москва времен «Большого террора» так врезалась в память читателей — и отечественных, и зарубежных, — что даже афоризм «Нет человека — нет проблемы» стали приписывать реальному Сталину. Тогда как придумал его Рыбаков, создавший едва ли не самую убедительную реконструкцию сталинского внутреннего монолога (уж и не знаю, с кем сравнить — с Домбровским в «Факультете»?).

Тем обиднее некоторая «задвинутость», уход в тень рыбаковской трилогии о детях Арбата, которую все чаще называют литературой сугубо перестроечной, поверхностной, беллетристической — повторяя тем самым обидный ярлык, который походя навесил на Рыбакова Твардовский, о чем и поведано в «Романе-воспоминании». Твардовский был человек с замечательно точным вкусом, но предельно пристрастный — Заболоцкий, скажем, так и остался за гранью его понимания; было у него и давнее предубеждение против городских плюс традиционная убежденность русского читателя (особенно из сельских, любящих все основательное), что хорошая проза должна быть написана тяжело и так же тяжело читаться. Рыбаков писал совсем иначе, в славной приключенческой традиции: дух местности передается не через занудный водянистый пейзаж, а через ритм ходьбы героя по московской улице или волжскому берегу. Пресловутый внутренний монолог свободен от рефлексий: герой ведь не объясняет самому себе, кого имеет в виду, он пользуется кличками, клише, вспоминает не эпизоды, а словечки. В общем, перефразируя слова Виктории Токаревой о Довлатове, — эта проза легка, как пар над супом, но видно, сколько всего в этом супе варится.

Вообще же, думается мне, причина охлаждения некоторой — довольно значительной — части читателей к Рыбакову не в том, что его проза поверхностна, или беллетристична, или публицистична (а то у нас прям все Пруста взахлеб читают, эстеты), а в том, что Рыбаков рассказывал о Хорошем Советском Человеке, которого, с точки зрения сегодняшнего большинства, не было и быть не могло. Я замечаю, что огромное количество моих вполне вменяемых друзей звереют, стоит при них заговорить о советской власти, и припоминают ей не только репрессии, которых не застали, но и «трудное детство, деревянные игрушки»: очереди, некачественные тряпки и хавчик, невозможность толком отдохнуть на Мальдивах, не говоря уже про катастрофическое женское белье.

С такой оголтелой личной ненавистью можно говорить только о великом незадавшемся замысле, который поманил было чем-то сверхчеловеческим и небывалым, а обернулся тем, что мы имеем и будем теперь иметь еще долго. Советская власть ненавистна большинству постсоветских жителей, даже не нюхавших ее (амбре было сложное, но в целом то еще) — не за репрессии, конечно: в своей-то постсоветской жизни они охотно и даже радостно терпят любые унижения. Особенно забавна антисоветская риторика «Наших» и прочих золоторотцев. Советскую власть — и хороших людей, которые при ней жили и что-то делали, — ненавидят исключительно по принципу «зелен виноград»; ненавидят той ненавистью, какую маленькие люди испытывают к большим, а вовсе не так, как добрые критикуют злых.

Вот Рыбаков и был писателем этих хороших советских людей, современником и другом Кроша, Саши Панкратова, Глеба Дубинина, Миши Полякова, Вари Ивановой. Сейчас считается, что хороших советских людей не бывает, но если бы жители России в моральном отношении соответствовали своей власти, наша страна была бы беспримесным адом. Рыбаков изучал те основы, которые позволяют человеку сохраниться в любых условиях — правда, самых жутких он не видал, повезло, но думаю, что и там не скурвился бы. От него исходило ровное чувство надежности, он мог быть и тщеславен, и даже простоват, но категорически неспособен к подлости. И два чувства, хранивших его от соблазнов любой эпохи, будь то соблазны социальные, национальные или идеологические, — не совсем те, которые названы Пушкиным («любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам»), но близко. Собственно, только на этих двух опорах и может стоять любая личность, автономная в бурях времени и независимая от конъюнктуры. Первое — чувство семьи, рода, причем чувство это у Рыбакова определялось не только биологическим родством: его герои умеют ценить дружбу, легко заводят ее и трудно теряют, и мало кто так умел написать о радости товарищества, как автор «Детей Арбата». За это арбатство — чувство дружеской спаянности, поколенческой солидарности — так любили эту книгу даже те современники, которые никакого Арбата сроду не видали, только у Окуджавы про него слышали. И второе качество, которое для героев Рыбакова особенно принципиально, которое и отделяет их так резко от героев нынешнего прозаического занудства: они все профессионалы. Люди с призванием.

Скажу сейчас, наверное, не слишком приятную вещь, но при советской власти выживали, в общем, две категории людей — Профессионалы и Подонки. Остальные по разным причинам гибли: иные славно, иные — позорно; но героическая гибель вряд ли может быть жизненной установкой большинства. Выжить можно было либо ценой оголтелого доносительства и бесстыдного конформизма, либо ценой незаменимости тех самых высоких профессиональных умений, которые позволяли сохраниться и спецам с неправильным происхождением, и интеллигентам, рассказавшим анекдот, и работягам-скептикам вроде баталовского Гоши.

Строго говоря, эти же две категории выживают при любой российской власти, поскольку советский период лишь наиболее тотален, нагляден, откровенен; в стране отрицательной селекции, где власть по определению не умеет ничего, кроме как душить, орать и заниматься демагогией, профессионалы — единственные гарантии общего выживания. И потому, если ты хочешь здесь выжить, ты должен уметь работать. Над столом Рыбакова висел лучший из литераторских девизов, какой я знаю: «Чтобы написать, надо писать». И он писал — и трилогию свою заканчивал восьмидесятитрехлетним крепким старцем; и надо сказать, что последние ее страницы лучше, экономнее, сильнее первых, хотя оптимизма в них куда меньше.

Война, описанная в «Прахе и пепле», вовсе не была для Рыбакова самой славной страницей национальной истории. Тут он был солидарен с Астафьевым, потому что тоже воевал и тоже по-настоящему. Война для них — вершина национальной трагедии, ибо губит золотой фонд нации. Для Рыбакова ценнее всего не готовность погибнуть — ею пусть упиваются штабные соловьи, которые на передовой не бывают, — для него дороже всего — умение делать дело. Стоит почитать, с какой любовью — и каким знанием профессии! — рассказывает о себе Борис Ивановский, сапожник. Для него главная идентификация — вот это: сапожник, мастер. А не «еврей» или «гражданин СССР». Профессия — та почва, на которой стоят герои Рыбакова, будь то «Водители», или солдаты, или историки. Человек — то, что он сделал, а не то, что подумал или о чем пожалел. Меньше лирики. Работать надо, и будешь человеком, твердо стоящим на ногах. Это и есть главное. И мы, сегодняшние, — им, тогдашним, этого простить не можем, потому что толком ничего не умеем.

Он и Сталина ненавидел ненавистью профессионала к человеку, не умеющему толком ничего, кроме как гадить направо и налево, всем без разбору. Он отлично понимал, что Сталина еще будут называть и сильным руководителем, и «успешным менеджером» (правда, именно эта конкретная мерзость вряд ли приходила ему в голову: он был реалист, а не сатирик); и торопился показать Сталина наиболее точным образом — как человека, не умеющего ничего. Разве что пугать — да формулировать так, чтобы самое отъявленное, самое агрессивное быдло могло брать эти формулы на вооружение. Рыбаковский Сталин — отнюдь не идиот, но и не великий злодей, каким его видел Солженицын; это человек, в жизни не делавший дела, ничему не обученный, лишенный профессиональной совести — и вдобавок плохой семьянин, плохой друг: этого Рыбаков не прощает. Тема сталинской семьи, история Надежды Аллилуевой — казалось бы, фабульно в «Детях Арбата» никак не обусловленная, — на самом деле оказывается стержнем повествования: Рыбаков похож был на своего Бориса Ивановского. Ему нравилось, если герои сильно любят друг друга. Он терпеть не мог людей, которые ни за кого не отвечают и ничего не производят.

Россия обязательно вылезет из своего нынешнего состояния, и вытащат ее такие люди, как Рыбаков. Они могут кого-то раздражать, а у кого-то вызывать зависть; но другого рецепта, кроме открытого ими, здесь в самом деле нет.

Иначе — только «Тяжелый песок», «Страх», «Прах и пепел».

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera