Сюжеты

Коржавин live

Наш обозреватель Зоя Ерошок побывала в Америке и провела десять вечеров с поэтом Наумом Коржавиным

Этот материал вышел в № 02 от 14 января 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

Зоя Ерошокобозреватель

 

Коржавин сильно болеет. За прошедший год — четыре операции, а в нынешнее Рождество, 7 января, — еще одна, очень долгая и очень сложная. Звоню накануне, он так грустно: «Деточка, меня завтра искромсают…» Но долго жаловаться не умеет и, тут...

Коржавин сильно болеет. За прошедший год — четыре операции, а в нынешнее Рождество, 7 января, — еще одна, очень долгая и очень сложная. Звоню накануне, он так грустно: «Деточка, меня завтра искромсают…» Но долго жаловаться не умеет и, тут же переключаясь, подробно расспрашивает о приговоре Ходорковскому и Лебедеву, об аресте Немцова... В связи с этим о начальниках страны — печалясь: «Как они не понимают: это же нарушение порядка. Того порядка, который нужен всем. В том числе и Путину».

«Не суй мене, Господи, куда мене не просят».

Эта молитва старца Николая сразу бросается в глаза, когда входишь в бостонскую квартиру Коржавина и его жены Любани.

Я прилетела в Америку перед Новым годом вместе с Люсей Польшаковой. В московском доме у Люси и ее мужа Леши Перского Коржавин жил, когда приезжал в Россию. Последние два года из-за болезни уже не приезжает.

Обнимаем Коржавина и говорим: «Если гора не идет к Магомеду…». Он смеется и хулиганит: «Если гора не идет к Магомеду, то и пошла эта гора на х…».

На вопрос о здоровье отвечает: «Я чувствую себя соответственно возрасту и эпохе».

И как-то так не специально, а спонтанно наш разговор за чашкой чая начинается именно с эпохи. Причем с весьма дальней.

За стеклом книжного шкафа — студенческая фотография Коржавина. Смешной, трогательный, с чубчиком, глаза на пол-лица.

«Мне здесь двадцать два года. Это фото из моего «дела» на Лубянке».

«Семь лет назад нам на Лубянке дали посмотреть его «дело», — объясняет Любаня. — Подходим туда, и Эмочка говорит: «О! Давненько я здесь не был». А когда увидел эту студенческую фотографию и свою рукописную тетрадку со стихами 1944—1947 годов, воскликнул: «Большое спасибо родному ГБ, что все это сохранил».

«Арестовали меня 20 декабря 1947 года. Это, оказывается, был День чекиста. Привезли на Лубянку часов в восемь утра. Туда, где с Кузнецкого Моста вход. Мимо по улице какие-то люди шли. И эти люди так старательно на меня не смотрели. А я шел с плетеной корзинкой вместо чемодана».

На Лубянке пробыл десять месяцев.

Об этом печально знаменитом здании ходят слухи, что глубоко вниз там больше этажей, чем вверх.

«Все может быть, — говорит Коржавин, — но я был большей частью просто внутри. — И помолчав: — Я написал там две такие строки: «Половая распущенность кошек на карнизах лубянских окошек».

Вздыхает: «А я же тогда сталинистом был».

Любаня почти что силой поит Коржавина китайским чаем и говорит с гордостью: «От этого чая Эмочка молодеет, и у него даже волосы на голове начинают расти». Коржавин огрызается: «Я не готовлюсь в женихи…». Поет, дурачась: «Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой…». Любаня: «Ну как чай?» Коржавин: «Прежний был хуже».

«А перестал быть сталинистом я, нет, не на Лубянке, а в 1948 году в Сибири. Это было самое главное мое освобождение. Потому что коммунизм — заблуждение. А сталинизм — стирание личности.

Я продолжал быть сталинистом очень долго. Причем искренно. Что как-то внутренне осложняло мои отношения с людьми. Я не переходил на сторону тюремщиков, нет! Но вот что было во мне: самое высокое — это разделять сложную поддержку Сталина в таком деле, как мировая революция… Надо его изо всех сил поддерживать, чтобы он как более мудрый выиграл эту революцию… Ну, и так далее… Все арестованные ненавидели Сталина, а мне это казалось мелкотравчатым. Я придерживался своих высоких взглядов.

Ну, а потом, когда я приехал в ссылку, это был октябрь 1948 года, после антисемитской кампании, которая, конечно, меня оскорбляла, мне была неприятна эта борьба с евреями, но поскольку я всем жертвовал ради мировой революции, то и на это — на антисемитизм — был согласен. И так продолжалось до того дня, когда в ссылке (деревня Чумаково Новосибирской области) я пришел в библиотеку и стал просматривать газеты с публикациями о космополитизме. И вот я читал, читал… Все это происходило не вообще где-то, а в моем профессиональном литературном цехе, где я всех знал. И получалось, что Софронов (драматург, с 1953-го главный редактор «Огонька». — З.Е.) и его компания, все эти самые бездарные люди вроде бы правы… И тогда я себя спросил: а что же остается? И дал сам себе ответ, прямой и точный: ничего! Неправильно думают, что коммунизм был уничтожен в перестройку. Нет! Коммунизм был уничтожен Сталиным в 1937 году. Только такие дураки, как я, его поддерживали. И вот я понял: ничего не остается. И почувствовал такое облегчение… Не надо ничего оправдывать, подтасовывать факты…

Я же видел вокруг много людей, которые страдали от Сталина. И я внутренне старался себя убедить, что есть ценности, которые выше их страданий. А теперь у меня пропала необходимость оправдывать то, что оправдывать нельзя. Это очень упростило мои отношения с людьми. То есть им (людям) было плохо, и я понимал, что это плохо.

И вообще, это освобождение от Сталина было менее содержательным, чем освобождение от коммунизма, но все-таки очень значимым для меня: после этого я стал человеком.

Коммунизм, повторю, это заблуждение, а сталинщина — не заблуждение. Сталинщина — добровольное рабство. Всестороннее. И — оглупление народа. И вот от этого я освободился.

А там, в деревне Чумаково, окружающие крестьяне, они все правильно понимали. Мы с друзьями острили: в этой деревне никого сажать не надо, а надо просто окружить проволокой, поставить часовых и вышки. Что они там говорили, эти люди!!! Ну, например, в сберкассе местные парни спросили меня: «Слушай, а ты откуда?» Я говорю: «Из Москвы». «А что ты там делал?» — «Я учился». — «Где?» — «В Литературном институте». — «Ты что, писатель, значит?» — «Да». — «А ты про нас напиши — еще дальше пошлют». Или вот жена начальника местного ГБ кричала конюху, который не ей первой воду домой привез: «Ты что, сволочь, забыл, как мы тебя от колхоза спасли? Вот приедет Коля (это ее муж) из командировки, я ему скажу, мы тебя обратно в колхоз сдадим, подыхай там!» Она кричала это на всю деревню».

Любаня приносит целую жменю таблеток: «Эма! Это все должно попасть в тебя…». Коржавин пьет «это все» и бурчит на Любаню: «Маниакальность какая-то…».
 
«Сейчас проблема сохранения цивилизации. Везде. И в России, и во всем мире. Я очень встревожен состоянием цивилизации. Я считаю, что и поэзия, и литература тут играют большую роль».

Звонит телефон. Это коржавинская дочка Леночка. Она с мужем Мишей на конференции в ЮАР. «Здравствуй, солнышко, — говорит Коржавин дочке. — Как там львы к вам относятся, хорошо?»

 Переговорив с дочкой, продолжает: «Мы должны вернуть хотя бы культ любви. Потому что культ любви превратился в культ секса. О любви говорят, только как о сексе. Это совершенно не цивилизует. Это раздевает людей. И чисто интеллектуально, в смысле литературы слишком важна становится техника. Все, что я слышу по телевизору (Коржавин уже совсем слеп, и поэтому телевизор просто слушает. — З.Е.), это про то, как добиться успеха, вот только про успех, успех, успех… Но я не помню таких разговоров у Пушкина. Почему это так всех задевает — успех? Это ведь довольно скучно. Важно думать про то, как правильно, как лучше… А не как привлечь к себе внимание. Конечно, если живешь и пишешь, и к тебе нет внимания — это плохо. По-человечески понятно, да. Но это не главное! Главное — быть самим собой, что-то в себе нести, что-то нужное тебе самому и другим…»

И — через паузу: « Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим…». Это сегодня уже непонятно. Но без этого нельзя, это основа нашей цивилизации — любовь, высокие чувства… А не культ эмоций взамен чувств».

О своем здоровье: «У меня было много трудного в жизни, но сейчас я завишу от собственного пуза». А через минуту — смеется: «Я говорю себе: «Ты, старый хрен, дожил до 85 лет, так не гавкай…»

Любаня, опять порывшись в шкафу, находит реликвию: большую студенческую тетрадь со стихами Коржавина, написанными от руки. Ту самую, из лубянковского «дела».

Листаем тетрадь. Читаем вслух стихи. На строчке «…и в кибитках снегами настоящие женщины не поедут за нами…» я говорю: «Ну вот, думали, это история, прошлое, а опять стало современно...».

Коржавин: «А куда же за Ходорковским поедешь?» Любаня: «Зоя! Выпустят его?» (Разговор — до приговора Михаилу Ходорковскому.)

Коржавин из-за Ходорковского очень переживает: «Судя по всему, как он себя ведет, это очень ценный человек, нужный. Таких немного бывает во всех странах. В России — тоже. И надо, чтоб он жил и действовал. Потому что он — капитал страны. А не сидел бы в тюрьме и вынужден бы был доказывать, что он не верблюд».

Лет пять назад Коржавин подарил Марине Филипповне и Борису Моисеевичу Ходорковским книгу своих стихов, и, помню  (так было долгое время), как ни позвоню Марине Филипповне, она с гордостью говорит: «Знаете, что я сейчас делаю? Читаю Коржавина». А иногда читала коржавинские стихи прямо во время заседаний первого суда над сыном. Эти стихи помогали ей абсолютно реально — как люди, или даже больше людей.

А сам Коржавин в своих мемуарах* писал, что когда пришел в камеру Лубянки, то застал там тома «Войны и мира». Вначале читать совсем не тянуло. Но потом взял в руки один из томов и открыл на случайной странице. И уже не мог оторваться.

«…просто я опять начал жить. Следуя за Львом Толстым и героями романа, понимая их и сочувствуя их переживаниям, я постепенно тоже стал чувствовать себя и — если не мыслительно, то чувственно — осознавать себя таким же человеком, а не бессмысленной щепкой, издержкой истории. <…> Слава богу, что наши мучители не понимали исцеляющего воздействия хороших книг».

Продолжение следует

*Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи. — М.: Захаров, 2005. Книга еще есть в магазинах!

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera