Сюжеты

Бабушка и смерть

Вернувшись из кинематографа в театр, Патрис Шеро превратил Лувр в кладбище

Этот материал вышел в № 04 от 19 января 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

 

На сцену выходит старуха. В ночной рубашке, босая, нечесаная, с букетиком сухих цветов в руке. Вглядывается в зрительный зал. Борется с подступающими слезами, закрывает глаза, чуть не теряет сознание — и уходит за кулисы. Но ненадолго. Не...

На сцену выходит старуха. В ночной рубашке, босая, нечесаная, с букетиком сухих цветов в руке. Вглядывается в зрительный зал. Борется с подступающими слезами, закрывает глаза, чуть не теряет сознание — и уходит за кулисы. Но ненадолго. Не говоря ни слова, она будет пристально следить за происходящим. Появится мужчина средних лет, усядется на скамейку. К нему присоединится женщина — похоже, давняя знакомая (любовница? коллега? просто приятельница?). Потом придет пожилая пара, родители мужчины. Постепенно выяснится, что они все здесь делают: собрались на похороны бабушки, недавно умершей в доме престарелых от инсульта. Так что она не в рубашке, а в саване. Теперь понятно, почему молчит. Не ясно только, чего ждет? Отнюдь не предания тела земле (этого ритуала зритель не увидит), а момента, когда сын, внук и правнук присоединятся к ней — снимут ботинки, лягут на землю, замрут. Через полтора часа, через несколько месяцев, через много лет.

Пьесы норвежца Юна Фоссе — лауреата десятков престижных премий, наследника Ибсена и, по мнению критиков, живого гения — позволяют вольно обходиться со временем. Постановщик его «Сна об осени» Патрис Шеро — не менее выдающийся француз — рад воспользоваться преимуществами, которые дает режиссеру подобный текст: забавный, трагический, парадоксальный, непредсказуемый и при этом достаточно абстрактный. Драму Фоссе Шеро выбрал для того, чтобы вернуться в театр после долгого перерыва. В последние годы он снимал фильмы («Габриель», «Преследование») и ставил оперы («Так поступают все женщины», «Тристан и Изольда», «Записки из мертвого дома»), а опыты в разговорном театре ограничил расиновской «Федрой».

Если классицистический слог Расина в его интерпретации обрел современный нерв, то экспериментальный верлибр Фоссе позволил превратить живых и узнаваемых людей, превосходных артистов Паскаля Грегори (Мужчина), Валерию Бруни-Тедески (Женщина) и Бюль Ожье (Мать) то ли в героев театра теней, то ли в марионеток. Со стороны — уморительные чудаки, но самим им не до смеха. Твердят банальности, каждый свою, друг друга не слышат в упор. Одиночество — их удел.

«Сон об осени» напоминает о прежнем Шеро — убежденном авангардисте, друге покойного драматурга Кольтеса. За это воскрешение, как ни странно, надо поблагодарить Лувр. В конце 2010 года его дирекция пригласила Шеро сформировать выставку и поставить какой-нибудь спектакль в стенах музея. Именно для Лувра делался «Сон об осени»: его стены, увешанные тяжеловесными помпезными полотнами, воспроизвел в своей декорации постоянный художник-постановщик спектаклей Шеро Ричард Педуцци.

Действие пьесы Фоссе происходит на кладбище; в моменты наибольшей неловкости персонажи отворачиваются друг от друга, принимаясь читать надгробные надписи. В версии Шеро это подписи под картинами. Музей — чем не кладбище? Метафора вдвойне действенная для режиссера, который всю сознательную жизнь — начиная с легендарной постановки «Кольца нибелунга» в Байройте через «Королеву Марго» и к последним интерпретациям Моцарта — пытался очистить классику от лишних наслоений, заново отыскав ее нутряной, телесный, естественный смысл и дух.

Решать эту задачу, как выясняется, можно и на ультрасовременном драматургическом материале. Дамочка, соблазняющая и увлекающая труса-мужчину, — не кто иная, как его смерть. Каждая женщина тут — и убийца, и плакальщица (в финале четыре героини покидают сцену, оставив на ней трупы мужчин), как в кошмарных картинах еще одного норвежца — Эдварда Мунка. Эрос в обнимку с Танатосом, как полагается: герои берутся за руки и идут цепочкой — вот и классический dance macabre. Но в то же время можно обойтись без символов, смотря «Сон об осени» как комедию положений… или трагикомедию. Пришел человек на кладбище, а ему и там отдохнуть не дают. Мать пристает с упреками, любовница требует поехать с ней в номера, вдруг заявляется бывшая жена, и оказывается, что он забыл о похоронах собственной бабушки. Юмор черноват, но у скандинавов иначе не бывает. А Фоссе не только Ибсена с Мунком изучил, он Стриндберга с Бергманом тоже наизусть знает.

Есть свой культурный бэкграунд и у Патриса Шеро. Его главная ценность — в способности и желании оставить культуру в покое. Спрятать голову в карман, вспомнить о теле и его нуждах. Отбросить слова, отдаться движениям. Об этом был пронзительный «Раненый», с которого началась кинематографическая слава режиссера. Об этом же — и «Королева Марго», и скандальный «Интим», и болезненный «Его брат», и недооцененная виртуозная драма по новелле Конрада «Габриель»: в ней тот же Грегори (давнишний товарищ и соучастник Шеро) и Изабель Юппер на глазах зрителя расправлялись с рудиментарными признаками цивилизации, превращаясь из благочинных супругов в двух глубоко несчастных животных. Куда более условный и менее натуралистичный «Сон об осени» продолжает тему — только в нем больше горькой иронии и меньше модернистских изысков. Театр Шеро — это огромная декорация, похожая на развалины рухнувшего мира, и потерянные разрозненные люди на сцене. Их мимика — почти клоунская, жесты напоминают пантомиму, но эффект зрительской самоидентификации — поразительный.

Тут самое время обратиться к кураторскому выставочному проекту Шеро в Лувре. Он называется «Лица и тела», собран из коллекций самого музея с добавлениями из Центра Помпиду и Орсэ. Тициан соседствует с Курбе, обнаруживая поразительное сходство портретной характеристики, отрезанные ноги Гомера с эскиза Энгра отзываются сплетением тел на ранней картине Пикассо, а исковерканная голова Фрэнсиса Бэкона вглядывается в самое скандальное из полотен XIX века — «Происхождение мира». Карандашные портреты авторства Шеро-старшего — отца режиссера — отчетливо обозначают генезис автора, который и в театральных, и в кинематографических, и в кураторских музейных проектах совмещает безответственную свободу художника с въедливостью исследователя. «Габриель», «Интим» или «Сон об осени» — разные, но одинаково точные портреты современного человека. Выставка в Лувре — откровенный автопортрет. И очередное доказательство давнишнего тезиса: любой посторонний материал для большого таланта — лишь повод попробовать разобраться в себе.

Пожалуй, самый далекий от Патриса Шеро режиссер — американец Дэвид Линч; странным образом они разделяют любовь к одному композитору — Анджело Бадаламенти. В «Его брате» звучала эффектная песня из альбома с Марианной Фэйтфул, в финале «Сна об осени» — Mysteries of love из «Синего бархата». Бархатный голос из динамиков тщательно выпевает немудрящие линчевские стихи, и становится пронзительно ясно, о каком «вечном поцелуе во тьме» идет речь. В построенном Шеро пустом музее этот прощальный поцелуй не выглядит ни зловещим, ни пошлым. Напротив, он уютен и спокоен, будто поцелуй бабушки на ночь. Как говорилось выше, эта бабушка — сама смерть.

По тому, каким гробовым молчанием, а потом — громовыми аплодисментами встречали представление французы, можно судить об универсальности театрального языка Шеро. Говоря проще: об успехе постановки. Более внушительное свидетельство — присутствие в зале Николя Саркози с Карлой Бруни, пришедших неформально, без чинов (даже сумки у зрителей никто не проверял). Хотя у них был еще один резон для похода в театр: ведь играющая главную роль актриса — родная сестра первой леди. Ответной любезности от Шеро не последовало: он даже не выходил на поклон. Возможно, был занят постановкой следующей пьесы Фоссе «Я есмь ветер», премьера которой запланирована на весну.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera