Сюжеты

Начальственный гений

Памяти Юрия Гендлера

Этот материал вышел в № 05 от 21 января 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Общество

Александр Генисведущий рубрики

Я в жизни не встречал человека, который изменил бы судьбу столь многих, включая и тех, кто никогда о нем не слышал. Гендлер сделал для свободы не меньше, чем для «Свободы», а уж радио ему обязано всем. Например — Довлатовым. — Кого...

Я в жизни не встречал человека, который изменил бы судьбу столь многих, включая и тех, кто никогда о нем не слышал. Гендлер сделал для свободы не меньше, чем для «Свободы», а уж радио ему обязано всем. Например — Довлатовым.

— Кого «Нью-Йорк Таймс» возьмет на работу, — спрашивал он, когда мы только познакомились, — Достоевского или хорошего менеджера? — И сам себе отвечал: — Конечно, такого менеджера, который найдет газете Достоевского.

Я взвыл от ужаса, потому что Гендлер опрокидывал мою табель о рангах. Ведь кроме этого он еще говорил много разного: что «Мона Лиза» — такая же икона поп-культуры, как Микки-Маус, что пейзажист напрасно соревнуется с Богом, что рыбалка — лучший вид путешествий, что огород — высшее проявление культуры, что кино — мать всех муз, а Голливуд — их отец.

Обладая темпераментом Ивана Грозного, Юра, в отличие от него, никому не мешал с собой спорить, ибо умел до слез восхищаться чужим талантом, и в этом заключался его гений. Гендлер был идеальным начальником. Что такие вообще бывают, я понял, лишь с ним подружившись. Юра создавал вокруг себя силовое поле, попав в которое, мы все, сами того не замечая, менялись, даже не догадываясь об источнике перемен. Гендлер считал власть золотым запасом и никогда его не разменивал. Юра никому ничего не запрещал, ничего, кроме ошибок, не вычеркивал, ничего не навязывал. За все годы я помню только один его приказ — тот, которым он отменил марксизм.

— Коммунизму, — говорил он, запрещая привычную терминологию, — противостоит не капитализм, а жизнь без названий, нормальная, свободная, неописуемая. Вот о ней вы и говорите — все, что считаете нужным.

Мы говорили — долго, весело, счастливо, и в эфир, и за рюмкой. В нашу редакцию, адрес которой — «Бродвей 1775» — знали все слушатели одноименной передачи, с утра съезжались гости. Даже Бахчанян просил взять его на радио художником. Поразительно, но и в такой компании Гендлер был солистом. Его рассказы смешили до колик, и это при том что чаще всего Юра вспоминал допросы в КГБ и лагерь в Мордовии.

Больше всего меня восхищала в Гендлере непредсказуемость суждений. Он всегда говорил то, что не могло прийти в голову всем нам, выросшим на одной интеллигентной грядке. В них Юра, кстати, знал толк. Он вскопал лучший огород на Лонг-Айленде. В сезон Гендлер одаривал урожаем и нас, и соседей. По эту сторону от детства я не ел помидоров, лучше Юриных.

Гендлер не только делал то, что любил, но и любил все, что делал, — дискутировал у микрофона, играл в преферанс, ловил рыбу. Юра жил, как Сократ: страстно и осознанно. Он помнил каждый прожитый день и о любом мог рассказывать часами и весело.

Таким его запомнят все друзья. Он сам об этом позаботился. Сражаясь с раком, Юра звонил нам лишь тогда, когда чувствовал себя в силах вести прежний разговор — умный, смешной, о главном. В последний раз мы с ним говорили о Пушкине и Пугачеве. Зная, что дело идет к концу, Гендлер, как это водится у наших, перечитывал классику — «Войну и мир», «Мертвые души». Умирая, он мучился русскими бедами, до конца пытаясь разрешить тайну родной истории.

Дело в том, что Гендлер был серьезным человеком, необычным и очень хорошим. Меня утешает только то, что я успел ему об этом сказать.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera