Сюжеты

Коржавин live

Наш обозреватель Зоя Ерошок побывала в Америке и провела десять вечеров с поэтом Наумом Коржавиным*

Этот материал вышел в № 09 от 28 января 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

Зоя Ерошокобозреватель

«Позитив — это, знаешь, что? Чтоб было за что переживать». Эмигрировал Коржавин в 1973 году. А с 1989-го стал приезжать в Россию. И считает, что тогда его эмиграция и закончилась. («Какая ж это эмиграция, если можно приезжать?!») О...

«Позитив — это, знаешь, что? Чтоб было за что переживать».

Эмигрировал Коржавин в 1973 году. А с 1989-го стал приезжать в Россию. И считает, что тогда его эмиграция и закончилась. («Какая ж это эмиграция, если можно приезжать?!»)

 О причинах отъезда когда-то говорил мне так: «Безнадега замучила. Стали вызывать в прокуратуру, задавать разные вопросы. Я это уже проходил…».

В Америку уезжал доживать, уезжал умирать. А было ему всего сорок семь лет.

И вот декабрь 2010 года, Бостон, и восьмидесятипятилетний Коржавин рассказывает:

«Эмиграция — страна графомании. Сюда приезжали, чтобы реализоваться. «Нас там не печатали, будем здесь!» Обо мне тут одна дама сказала: «Ну, вы же — официоз…» Из-за того, что я был членом Союза писателей… Хорошая женщина это сказала, кстати».

И — дальше: «Когда приехал в Америку, тут все были ценнее, чем я. Но я ни на секунду не подумал, что они правы, а я нет». — «А что вам о вас пытались здесь внушить?» Коржавин — четко и быстро: «Что я — говно. Но я был не согласен».

Помолчав: «Графоманы и русисты нападали на меня долго. Пока в России реально не возникла горбачевская перестройка, я жил здесь, как в осаде. Однако нисколько не поддавался. Писал стихи, писал статьи. За шестнадцать лет эмиграции у меня вышло два поэтических сборника «Времена» и «Сплетения». Я печатался в «Континенте». Ко мне «посевцы» хорошо относились. Но гениями здесь были — кто? Синявский и Бродский. А я их гениями не признавал. Следовательно — от зависти…». — «Насколько я знаю, Бродский, к примеру, вас ценил». — «Я его тоже. Он очень талантливый человек. Я не против него лично выступал… Я просто боялся, что многие пойдут под влиянием заграницы. И я говорил: Россия вообще-то впитывала иностранные влияния, но никогда Россия не спрашивала у Запада, как ей относиться к русской литературе. До эмиграции я уже прошел серьезный путь и не мог унизиться до мельтешения. У меня же в одном стихотворении сказано: «И я, с высот такой тоски, здесь ни к кому в ученики сходить не собираюсь…».

Самой Америке Коржавин благодарен: «За то, что она меня приняла, за то, что содержит, за то, что я тут живу. Роль Америки вообще велика. И это — хорошая страна. Вот мама моей жены Любани говорила: «Тут все для людей». Ей было шестьдесят девять лет, когда она приехала к нам в Бостон. И ей одной сразу дали хорошую двухкомнатную квартиру в нашем доме».

Любаня вспоминает: когда она впервые зашла в американский магазин грампластинок — расплакалась. Каждая запись любой классики минимум в десяти разных исполнениях. Любаня очень музыкальный человек. А Коржавин совсем немузыкален. Слушая песни, говорит: «Слова хорошие — музыка мешает». Правда, замечает Любаня, Коржавин никогда так не говорил об Окуджаве или о Галиче, чьи песни очень любит.

Его любимый тост: «Выпьем за уцеление России».

Я так и вижу, как он это говорит… Встает, поднимает рюмку, сосредотачивается и так искренне, так переживательно произносит: «За уцеление…». Либеральные друзья за это «уцеление» обзывают Коржавина империалистом и государственником. Он не обижается. Говорит: «Без России мне хана» или «Россия — смысл и любовь моей жизни». И любит Россию открыто, не таясь, абсолютно по-детски. Объясняет просто и доходчиво: «Патриотизм — это любовь. А не способ самоутверждения». И сразу этим отсекает от себя патриотов по вызову. А в августовский путч 1991 года звонил мне из Америки и плакал. Боялся, что на очередные семьдесят лет «силы небытия» пришли…

Еще из бостонских записей: «У нас всегда был ориентир на Запад. Устройство жизни и все такое… А западная цивилизация — она тоже не идеальна. Вот что такое — свобода экономики? Делай все, чего хочет экономика? Так тоже нельзя. Нужны лимиты возможностей. В основном эти лимиты дает религия. Внутренняя религия».

И тут я должна покаяться. Коржавина уже выписали из больницы. Он дома. От операции отходит тяжело. Но отходит. Любаня в Интернете читает ему мои заметки. Я звоню постоянно, и вот третьего дня получаю втык. «Деточка! — говорит мне классик мягко, но твердо. — Ты что меня атеистом сделала?» Пытаюсь оправдываться: писала только с его слов или со слов его друзей… А он: «Когда я в 1991 году крестился, то сказал батюшке, что не собираюсь становиться религиозным реформатором, я просто примкнул к христианству, которое для меня высшая истина. И я, деточка, основные догмы христианства принимаю…». Потом телефонную трубку берет Любаня и разговор заходит о загробной жизни: «Я спрашиваю Эмочку: «Ну, а ты меня там узнаешь?». А он: «Я не знаю, что будет там…»

Коржавин часто повторяет: «А жизнь серьезна все равно», но смешное любит и рассмешить умеет. Вот, к примеру, написал «Русско-американскую народную песню».   

Ах вы, strawberry (клубника),
вы raspberry (малина) мои,
Год назад папаша смылся из семьи.
Там где blueberry (черника),
где cranberry (клюква) цветет,
Притаился, даже адреса не шлет.

Тонет blackberry (ежевика) в тумане,
Нежен цвет.
Трудно жить нам без папани —
Money (деньги) нет.

 Любаня, разливая чай: «Эмочка — ангел. Он совершенно незлопамятный. Причем абсолютно искренне не помнит зла». Коржавин — огрызаясь: «Откуда ж ты знаешь, если я забываю?» Любаня — спокойно: «Потому что ты раньше мне что-то рассказал, а потом забыл… Но вот на Симонова, Эмочка, у тебя такая злая эпиграмма…». Коржавин: «Я написал эту эпиграмму после того, как он принял участие в какой-то кампании, против Пастернака, кажется.

 Вам навеки остаться хочется
 Либералом средь черносотенцев,
 Ваше место на белом свете
 Образ точный определит.
 Вы — лучина.
 Во тьме она светит,
 А при свете она коптит».

Любаня: «Ну, представляете, какая это пощечина! Но интересно, что много позже, когда нам в Москве нужны были квартира и прописка, Симонов был первый, кто пытался помочь. Он сам звонил мне. К сожалению, тогда ничего не вышло, но он не запомнил зла. А ведь можно было на всю жизнь обидеться, Эмочка же его просто отрицает». Коржавин: «А у меня была еще одна эпиграмма. На Слуцкого.

 Он комиссаром быть рожден,
 И облечен разумной властью,
 Людские толпы гнал бы он
 К не понятому ими счастью.
 Но получилось все не так:
 Иная жизнь, иные нормы…
 И комиссарит он в стихах —
 Над содержанием и формой.

 Я когда Слуцкому это прочитал, он сказал: «Ну что ж, про Симонова ты обиднее написал».

Любаня: «Эма даже не понимает, что он может кого-то обидеть… Как-то мы были в Мюнхене, на радиостанции «Свобода», где в честь Эмы устроили русский обед, и там был один начальник, американец, и от него зависело, дадут Эме работу в штате или не дадут. Так вот, Эма сел со своими друзьями, весело хохотал, не обращая никакого внимания на этого американца. Американец страшно обиделся, в штат Эму не взяли. Вот если есть человек, от которого что-то зависит, то Эма всегда умудрится испортить с ним отношения, показав полное пренебрежение…».

Девятнадцатилетним Коржавин написал стихотворение, которое начиналось так: «Была эпоха денег,/Был девятнадцатый век,/И жил в Германии Гейне,/Невыдержанный человек». Тогда, в 1944 году, студентом-первокурсником он ходил зимой в валенках, шинельке, буденовке… Его называли последним романтиком…

 Кстати, об эпохе денег. Готовлю эту третью часть «Коржавина live» в номер, перечитываю коржавинские стихи и натыкаюсь вот на это:

 Поражение

«Все катится к черту?» — вот так про
свой город и дом!
И вьюнош гордится мошенством,
как верностью рыцарь.
 Раз гибнет Россия, то доблесть —
нажиться на том.
И надо успеть, и нельзя не успеть
поживиться.
<…>
Все — давний мой бунт и последняя
мудрость моя,
А вьюнош традиции верен в своих
похожденьях.
Как некогда мы ускользающий смысл
бытия,
Он ищет упорно путей к отмыванию
денег.

Он — наша свобода. Ее воплощенье и бред.
И вот на свободу натравлена ярость
народа.
И кто-то решает: «Раз так, значит,
выбора нет.
Придется его защищать, защищая свободу».

А я не могу… Тошно, вьюнош,
хоть нет уже сил!..
Свободу люблю, хоть, как в знанье,
в ней много печали.
Мне стыдно. С чего? Ведь не я же тебя
породил.
Не мне ты внимал… Что ж я вдруг
за тебя отвечаю?

Прости меня, вьюнош, за то, что ты
вырос таким.
Коррозии духа способствует времени
сырость.
Я все претерпел, сделал все, чтоб ты
вырос другим.
Прости меня, вьюнош, не вышло –
другим ты не вырос.

Закончено 6 октября 1995 года. А дико современно.

 А там, в Бостоне, в декабре 2010-го, мы как-то вечером заговорили с Коржавиным о позитиве. Коржавин сказал: «Сам положительный взгляд, позитивное начало — это не советская власть выдумала. Это, знаешь, что? Чтоб было за что переживать».  И — задумавшись: «Самовыражение — это условие. Не задача, не цель. Но для самовыражения нужен ты сам. Чтоб ты сам был. Без самовыражения нет искусства. Но если одно только самовыражение — то тоже нет искусства. Самовыражение без откровения никому не нужно».

И опять — о России: «В нашей жизни побеждали глупейшие и подлейшие. Это было. И все равно страна не испохабилась».

Уезжая из Бостона, говорю Коржавину, что очень его люблю, что многие в России его очень любят. Он: «И я вас всех люблю». И — со вздохом: «Но я такой не солидный…»

* Окончание. Начало в №2 от 14 января и в №5 от 21 января 2011 года

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera