Сюжеты

И в мире нет людей бесслезней…

Блокадная проза Лидии Гинзбург: научное издание

Этот материал вышел в № 10 от 31 января 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

Елена Дьяковаобозреватель

В «Новом издательстве» вышел 600-страничный том прозы Лидии Яковлевны Гинзбург «Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека». Том с трудной текстологией, скрупулезно подготовленный Андреем Зориным и Эмили Ван...

В «Новом издательстве» вышел 600-страничный том прозы Лидии Яковлевны Гинзбург «Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека». Том с трудной текстологией, скрупулезно подготовленный Андреем Зориным и Эмили Ван Баскирк: «Записки блокадного человека» дополнены фрагментами и черновыми редакциями разных лет. По преимуществу — по материалам архива, завещанного автором на хранение А.С. Кушнеру.

И дополнены «Записки» так, что объем текста вырос почти в два раза.

Совместимы ли слова «текстология» и «блокада»? Но записи Л.Я. Гинзбург, ее аналитическая проза 1940-х годов (как, впрочем, и 1920—1930-х) постоянно приводит на память ахматовское «И в мире нет людей бесслезней, надменнее и проще нас». Сила и почти мужская простота аналитического ума, точная фиксация «мимики душевных движений» человека в предлагаемых обстоятельствах — основа стиля. Как художник-аниматор докомпьютерной эры, Лидия Гинзбург фиксирует эволюцию человека в тщательной развертке кадров, в зарисовке сиюсекундных состояний разума… в медленном движении блокадника: «Сознание (сознательная воля) движет телом, тащит его на себе. В период наибольшего истощения все это стало совершенно ясным. …Сознательная воля должна была двигать телом, тщательно следя за каждым его движением. Тело нельзя было выпускать из рук. …Воля должна была поднимать его и вести от предмета к предмету. …Автоматизм полностью исчез, и каждый шаг был сознательным актом».

Чего стоила и чего стоит доныне эта скрупулезная рефлексия человека, получающего хлебный паек в 125 граммов, — не определить. А Лидия Гинзбург провела в Ленинграде все 900 дней блокады. В первую (самую страшную по всем свидетельствам) блокадную зиму сумела спасти свою 75-летнюю мать. Жили они вдвоем…

Филолог, ученица Ю.Н. Тынянова, поздняя наследница ОПОЯЗа (Общество по изучению теории поэтического языка.Е. Д.)  Л.Я. Гинзбург (1902—1990) дебютировала в 1929-м статьей о «Старой записной книжке» П.А. Вяземского. В 1930—1950-х ее профессиональным прибежищем стало изучение Герцена. В анамнезе ее записок — именно русская документальная проза XIX века, с главной темой «Былого и дум», движением человека в потоке истории, с лукавой и глубокой мечтой Вяземского написать «Россиаду домашнюю, обиходную, — сборник, энциклопедический словарь всевозможных руссицизмов… В этот сборник вошли бы все поговорки, пословицы, туземные черты, анекдоты, изречения… родовые, почвенные и невозможные ни на какой другой почве, кроме нашей. Тут так бы Русью и пахло — хотя до угара и до ошиба, хотя до выноса всех святых!»

Прозаику Лидии Гинзбург досталась — в качестве предлагаемых обстоятельств — блокадная часть этой «Россиады». Комментировать тут нечего… Добавим лишь: десятью годами раньше, в начале 1930-х, ей же досталась как тема — скрупулезная, бесслезная, бесстрашная фиксация уничтожения «гуманитарного Петербурга» (в блистательном понимании 1900—1920-х). За хроникой распада школ и связей, закрытия издательства Academia, «коррекции» (чтобы не говорить — оболванивания) университетских программ в ранних записях Гинзбург бьется ключевая мысль: что будет с типом человека, с типом русского профессионала-гуманитария, откованным и отшлифованным эпохой расцвета?

С такой экзистенциальной стоической сдержанностью мало кто писал по-русски о собственной судьбе. Петербургская школа Гинзбург не допускает не то что вопля — вскрика. А лишь внятную и страшную сдержанность поздней записи: «Моя тема: как человек определенного исторического склада подсчитывает свое достояние перед лицом небытия»?

В комментариях к «Проходящим характерам» Андрей Зорин добавляет к тому свидетельство пушкиниста Г.А. Гуковского, сверстника и коллеги Гинзбург: в 1930-х она работала над текстом, который Гуковский называет «великим романом в духе Пруста».

Очень поздно, в 1960—1970-х, известность и профессиональное почитание придут к литературоведу Лидии Гинзбург, автору книг «О лирике», «О психологической прозе», «О литературном герое». Затем — к мемуаристу Гинзбург: современнице Ахматовой, Мандельштама, Тынянова, Шкловского, Эйхенбаума, Заболоцкого. В конце 1980-х, незадолго до смерти, — к проницательному и бесстрашному эссеисту, автору «Записок блокадного человека», книг «Человек за письменным столом» и «Претворение опыта».

А «великий роман в духе Пруста» о России 1920—1940-х так и не будет написан.

«Записки блокадного человека» (особенно в этом, научном, издании, в веере черновых редакций и вариантов) — чтение очень медленное. С той же предельной сдержанностью (неряшливого ада блокадных слухов, сплетен и подлинной судебной патологии здесь нет и близко) раскрывается предельный опыт жизни двух женщин, 40 и 75 лет, в ледяной преисподней, последней экзистенциальной «проверочке» трагедий мирных времен: «Если существовала формула — «делиться со своими ближними куском хлеба», — то, оказалось, это означает, разделить ли хлеб, полученный по рабочей и по иждивенческой карточке пополам, или оставить себе на 100 или на 200 граммов больше».

Это эпос «жизни без телефона, с пространствами города, чудовищно раздвинутыми тридцатипятиградусными морозами и отсутствием трамваев», с мерцающей памятью о людях, «может быть, существующих, а может быть, умерших где-то на Васильевском, на Петроградской, за ледяными рубежами рек». Эпос жалости и вины (хватало сил донести домой соевое молоко — не хватало сил на ласку и ободрение) после смерти матери в ноябре 1942-го. Эпос неумирающего дара аналитика — и попыток понять, на чем держатся этический кодекс и божеский образ неверующего человека. Противостояние разума «миру, против которого средством служит оцепенение». Предельно сдержанные — и оттого абсолютно подлинные — свидетельства: «В Ленинграде в целом люди проявили так мало физической трусости, что она не могла даже парализовать прочие слабости и пороки. …Под артиллерийским обстрелом нормально работали механизмы общественного зла, вместе с мужеством, вместе с терпением. Это истерзанная страна побеждала. И она же, сама того не зная, готовилась войти в новый разгул социального зла».

Как ни парадоксально: сейчас, когда в бесперебойной работе механизма общественного зла (пусть и в виде Диснейленда нон-стоп) не сомневается никто, — драгоценными кажутся свидетельства о мужестве и терпении. Их много в тексте.

И здесь же, с внятным бесстрашием искалеченного, но не убитого разума и дара:

«…В прифронтовом простреливаемом тылу… установилась какая-то странная действительность, иными чертами похожая на действительность 37-го года.

…Утренняя неизвестность… Постепенно выясняется — прямое попадание в угловой дом. Постепенно выяснялось — из знакомых за ночь арестованы имярек и имярек. Раньше усиленно бомбили центр, например, Моховую, или пытались попасть в Радиокомитет. А сейчас, заметьте, они явно интересуются Выборгской стороной.

…Можно ли жить, когда они в пятнадцати километрах? Или когда вечером не знаешь, где встретишь утро? А общество жило, выделяя тем самым соответствующие бытовые формы».

…За полной невозможностью сказать что-то автору — читателю-2011 явно следует благодарить составителей книги. Их сложнейшая текстологическая работа над наследием Л.Я. Гинзбург явно далека от завершения: в этот том вошли лишь записи о 1940-х годах.

И «Новое издательство» — далеко не в первый раз — проявило себя культурным героем.

А много ли будет читателей-2011? В памяти крутится еще одна запись Гинзбург: у самого трезвого и бесстрашного человека есть горизонт надежды, иначе бы он не выжил.

«История дает немало примеров непрочности культурного величия. Возможно, что в начале 20-х годов XX века надолго сорвался полуторастолетний огромный размах русской литературы (поэзия от Державина до Пастернака; проза от Карамзина до Андрея Белого). … Мы сохраняем позицию тоскливо и раздраженно, как люди, которым приходится долго дожидаться трамвая, тогда как нам следовало бы разойтись по домам, как людям, которым сообщили, что городское трамвайное сообщение за недостатком средств прекратилось.

Не дожидаться же трамвая, который пойдет в XXI веке…»

Реальные трамваи ХХI века обойдем молчанием.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera