Сюжеты

Нос к носу

Владимир Сорокин и Виктор Пелевин сошлись в честной битве за литературную премию

Этот материал вышел в № 11 от 2 февраля 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

Ольга ТимофееваРедактор отдела культуры

Кому-кому, а русской литературе жизнь удалась. До самой своей смерти в 1991 году, когда старая идеология рухнула, сбив с ног писателей и с толку читателей, она была любима лучшей частью человечества. Вот почему современной словесности,...

Кому-кому, а русской литературе жизнь удалась. До самой своей смерти в 1991 году, когда старая идеология рухнула, сбив с ног писателей и с толку читателей, она была любима лучшей частью человечества. Вот почему современной словесности, родившейся вместе с новыми временами, так трудно существовать на этом свете. Ее все время сравнивают с парадным портретом родительницы и упрекают в непохожести. Особенно по части идеалов, как будто идеалы — это божественные заповеди, а не проекция сегодняшних предпочтений самых удачливых членов общества. Больше других горюют об утраченной социальности, вместо того чтобы сказать спасибо за бегство от уродливой, монотонной, опасной действительности. Не перестают попрекать ее великими именами, которые не отмахивались от жизни и пострашнее нашей.

Конечно, упреки и подозрения посыпались не сразу. Сгоряча показалось, что воцарившийся гламур, картонные страсти, доморощенные детективы, историческое мифотворчество и есть тот мир, в котором можно укрыться от нагрянувшей жизни. Но даже самых упертых любителей сказок хватило ненадолго. Если в 2001 году магазин «Москва» продал лучшее средство от скуки — книги Бориса Акунина — в количестве 13 тысяч экземпляров, то в 2010-м — всего 4 тысячи. Пока до «романов больших идей» дело не дошло — с идеями в стране плоховато, но новую социальность уже ищут. Премия НОС, во второй раз врученная на днях фондом Михаила Прохорова, так и расшифровывается — новая социальность & новая словесность.

Конечно, это не та социальность, которой кишат книжки несчастных, погубленных страстью вывести литературу из тупика посредством выяснения отношений с собственной жизнью. Это поиск тех новых связей, новых смыслов, нового языка, возникших за 20 лет жизни, когда за несовершенство мироздания отвечать стало некому, кроме тебя самого. По крайней мере это явствовало из шорт-листа премии: Виктор Пелевин — «T», Владимир Сорокин — «Метель», Лидия Головкова — «Сухановская тюрьма. Спецобъект 110», Максим Осипов — «Грех жаловаться», Всеволод Бенигсен — «Раяд», Павел Пепперштейн — «Весна», Василий Авченко — «Правый руль», Алексей Иванов — «Хребет России», Павел Нерлер — «Слово и «Дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений». Из списка, наполовину состоящего из документальной прозы, видно, что реальность взяла реванш у миража, созданной автором вселенной.

Документальная книга Лидии Головковой, известного исследователя ГУЛАГа, собравшая душераздирающие сведения о тайной тюрьме, которой пугали даже узников Бутырки и «Лефортова», против всех ожиданий и к чести читателей долго лидировала в интернетовском голосовании и только на последнем этапе была обойдена сочинением Софьи Вишневской «Антре. История одной коллекции». Очевидно, перебор страданий и ужасов реальной жизни требует противоядия в виде умягчающего чтения о фарфоровых красотах.

С другой стороны, «Книгу доносов…», составленную Павлом Нерлером и изданную «Новой газетой», умягчающим душу чтением не назовешь, но именно она составляла конкуренцию Владимиру Сорокину, лидирующему в списке жюри (А.Левинсон, Е. Фанайлова, М. Липовецкий, К. Кобрин, В. Толстов), пока эксперты — Константин Мильчин, Николай Александров и Дмитрий Кузьмин не создали интригу, взорвавшую благостный ход церемонии. Их стараниями случилось то, что давно должно было случиться. Один против другого были поставлены писатели, которые в читательском сознании много лет стоят рядом и отдельно от всех. Виктор Пелевин и Владимир Сорокин, чье отсутствие на премиальном олимпе всегда вызывало упреки в премиальной заскорузлости, стали объектом словесной баталии между членами жюри и экспертами.

Правы наши политики, чуждающиеся этого жанра: здесь ум, глупость, искренность, своекорыстие каждому видны, и таким, как они, прямые эфиры и честные дебаты действительно противопоказаны. В данном случае в результате пылких, но содержательных споров ситуация обострилась до крайности. Сорокин, Пелевин, Нерлер получили по четыре балла, и голос зала стал решающим. О забытое ощущение, что от тебя что-то зависит! С каким напряжением все следили за прыгающими на экране цифрами! Когда счет между Пелевиным и Сорокиным опять сравнялся, то судьба НОСа перешла в руки жюри. Из гоголевского цилиндра достали решение: «Метель» Сорокина — лучшее произведение 2010 года. Аплодисменты поклонников Сорокина не смогли заглушить ропот сторонников уступившего на неполный процент Пелевина. Но сомнений в том, что борьба была честной, не возникло ни у кого. Победа Пелевина была бы не менее справедлива — и тот и другой первые из современных писателей, кто не только вырастил нового читателя, но и объединил социальную и интеллектуальную элиты, заставив читать свои книги.

При этом дальше шорт-листов они не шли, хотя роман Сорокина «Сердца четырех» стал финалистом первого «Русского Букера» даже в неопубликованном виде. Повсеместная убежденность в том, что он пишет о дерьме, застила глаза и мешала понять — речь идет о метафизике русской души, о подсознании общества, о старании отскрести реальность от мифов и штампов. Непревзойденный стилизатор, Сорокин первым диагностировал смерть языка советской литературы, с чем было трудно примириться даже не самым ярым ее почитателям. Только в этом году его давнишний «Лед» получил премию им. Горького. Сорокин прорвал премиальные барьеры, хотя трудно представить этого учтиво-холодного человека рвущимся к какому-нибудь пьедесталу.

Его НОС скорее характеризует саму премию, ищущую новых путей в премиальном бездорожье. Сорокинская антиутопия «Сахарный Кремль», победившая в читательском голосовании в прошлом году, показалась жюри прямолинейно-злободневной. Из этого следует, что их поиск остросоциального не связан с политической актуальностью, а ведется в пространстве отношений, которые по-новому устанавливают связь между своими и чуждыми, с настоящим и прошлым, со страной и миром. И главное, с культурой, поскольку язык играет главную роль в выстраивании этих отношений. Установка на реальность, документ, новый язык обозначает не только вкусы жюри, но и размечает карту литературного поля. Уличенные задиристыми экспертами в неразборчивости — по мнению Мильчина, Сорокин в принципе не может соперничать со «Словом и «Делом» Мандельштама», как не может река Истра вступить в поединок со швейной машинкой «Зингер», — члены жюри не поскупились на объяснения.

Марк Липовецкий сказал: для них важно, что это книги о разных языках насилия и что почти каждая из них оказалась провозвестником реальных событий, например, «Правый руль» Авченко — мощного движения автомобилистов, а «Раяд» Бенигсена — националистических выступлений на Манежной площади. А не это ли задача литературы — отследить переломы ментальности и литературной институции — зафиксировать их в сознании читателя.

Такой задачи, пожалуй, никто из больших литературных премий не ставил. По крайней мере так отчетливо не формулировал на публике. Новая форма НОСа — открытые дебаты при участии зала — позволила заглянуть в премиальное закулисье. И выяснилось: ничего криминального там не происходит. А ведь какие страсти рисуются наблюдателям после каждой раздачи призов! Наши бойцы с гласностью даже не понимают, как страшен черт, когда его малюют во мраке неизвестности и впотьмах незнания. Похоже, литература готова снова возглавить поход за гласностью, раз опять это некому сделать. Ведь от своего наследства она отказываться не собирается.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera