Сюжеты

Одинокий ковбой

К 100-летию Рейгана

Этот материал вышел в № 12 от 4 февраля 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Общество

Александр Генисведущий рубрики

Рейган был моим вторым президентом. Картера выбирали без меня, но он мне все равно нравился. Именно таким я представлял себе американского политика: без помпы. Как все порядочные люди, Картер был физиком, любил классическую музыку, на...

Рейган был моим вторым президентом. Картера выбирали без меня, но он мне все равно нравился. Именно таким я представлял себе американского политика: без помпы. Как все порядочные люди, Картер был физиком, любил классическую музыку, на инаугурацию шел пешком, в джинсах. К тому же он был хорошим человеком: его обуревали сомнения в исключительной правоте — и своей, и Америки. Уже потом историки сообразили, что Картер — чуть ли не единственный президент, при котором Америка ни в кого не стреляла.

Собственно, поэтому его и не переизбрали. При Картере тегеранские фанатики держали американских дипломатов заложниками 444 дня, и в каждый из них Америка требовала крови. Что касается наших, то они не могли простить Картеру венский поцелуй Брежнева. Как выражалась газета «Новое русское слово», где я тогда работал, «кремлевский старец стер с президента пыльцу политической невинности». Картер ведь и правда стал первым и последним американским президентом, подвергшимся партийному лобзанию.

С Рейганом такого случиться не могло. Он пришел к власти, чтобы и царить, и править. Нашим это нравилось. Сбежав от одной твердой руки, они надеялись на другую. Отец, который мне даже в комсомол не разрешил вступить («в своих они стреляют первыми»), записался в члены Республиканской партии США, получил в подарок подписанную фотографию Рейгана и повесил ее на холодильник.

Сам я Рейгана не любил всеми фибрами своей еще неокрепшей новоамериканской души. Он напоминал мне того самого Брежнева, с которым целовался Картер. Рейган тоже был из простых, любил родину и всегда говорил о ее успехах. По сравнению с ним Картер казался Гамлетом. Но Рейган Шекспира не играл и никогда ни в чем не сомневался.

За это его ненавидела американская интеллигенция. Собственно, так я узнал о ее существовании. До того мне казалось, что она осталась в России, на кухне. Но при Рейгане выяснилось, что образованные американцы тоже умеют с азартом и юмором бранить власть, во всяком случае — республиканскую. Рейгана ненавидели зеленые (он велел снять солнечные батареи с крыши Белого дома, куда их водрузил Картер). Рейгана ненавидели профсоюзы — за то, что он разгромил один из них. Рейгана ненавидели пацифисты — за то, что он поощрял Пентагон. Рейгана ненавидели свободомыслящие — за то, что он требовал вернуть молитву в школу. Рейгана ненавидели либералы — за то, что он был консерватором. Рейгана ненавидели интеллектуалы — за то, что он им не был. Рейгана ненавидели молодые — за то, что он был старым. Но больше всего Рейгана ненавидели в богемном Сан-Франциско, где мне вручили листовку.

«О преступлениях Рейгана, — говорилось в ней, — вопиют люди, животные и растения».

Вспомнив о «поющих минералах» из Достоевского, я впервые усомнился в своей правоте и правильно сделал, потому что Рейган стал сперва популярным, а потом великим президентом. Еще при жизни его именем назвали столичный аэропорт.

Рейган любил радио. Там началась его карьера: у него был красивый голос. В бытность губернатором Рейган каждую неделю обращался к калифорнийцам с особой речью. После смерти президента их собрали в книгу, раскрывающую смысл и цели рейгановской революции, призвавшей радикально сократить правительство и налоги. Но прежде чем отправиться в печать, рукопись попала в «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин», где опубликовали ее факсимильную копию — написанную чернилами на длинных листах желтого блокнота. Эта исключительная мера должна была убедить маловеров в том, что Рейган умел писать, причем — сам.

Рейгана такая репутация вполне устраивала. Он считался добродушным и снисходительным не отцом, а дедом нации. Добравшись до Белого дома, Рейган первым делом сократил президентский рабочий день. Его не интересовали частности, он не любил вникать в детали. Рейгану хватало общей философии жизни, которую он заимствовал в кино — но не в том, в каком играл, а в том, которое смотрел. Из полусотни фильмов, где он снимался, ни один никому не запомнился. Они пригодились лишь для того, чтобы собрать из всех картин сцены, где его били по физиономии. Этот коллаж с наслаждением крутили по телевизору, когда Рейган стал президентом.

— Плохо не то, что выбрали актера, — жаловались остряки, — плохо, что плохого.

Рейган и в самом деле играл только одну роль, но самую главную: одинокого ковбоя. Об этом говорили его враги, друзья и близкие, включая сына. При жизни отца Рейган-младший, атеист и либерал, всегда с ним спорил. Но к юбилею он напечатал восторженную биографию 40-го президента.

«Напрочь лишенный цинизма и мелочности, — говорится в ней, — Рейган светился радушием и был столь доброжелательным к людям, что казался им пришельцем из другого, не нашего мира».

Так оно и было, пишет сын про отца, ибо решающее влияние на мировоззрение Рейгана оказали вестерны. Он воплотил в жизнь клише, превратив в политическую программу голливудское амплуа одинокого ковбоя.

Ковбои появились в Техасе. В 20-годах XIX века там было много свободных пастбищ. Пасти и перегонять скот нанимали опытных наездников. На каждое стадо в 2500 голов приходилось от 8 до 12 ковбоев, которые вели трудную кочевую жизнь, казавшуюся столь романтической горожанам с Восточного побережья. Ничего специфически американского в фигуре ковбоя не было. Такой же тип в сходных условиях возник в пампасах Аргентины и Уругвая: пастухи-гаучо с их красочным фольклором и своеобразным нарядом (пончо, мягкие сапоги, яркий пояс с пристегнутым к нему сосудом для чая мате).

Более того, ковбои были и в Старом Свете. Я встречал их в Камарге. Это — до сих пор малолюдный район соленых болот в устье Роны, где сохранились дикие белые кони, прямые потомки доисторической лошади. Объезжают этих европейских мустангов провансальские наездники (они называют себя «гардиенс»). Если их послушать, то они экспортировали в Новый Свет знаменитые синие джинсы.

Уникальную роль ковбоев в Америке объясняет не практика, а миф Нового Света. Только в этих, гротескно преувеличенных природой обстоятельствах появляется герой, соответствующий американской географии.

Ковбой — человек без прошлого. Он лишен социальных связей. Как раз установить их и есть его задача. Жизнь без прецедента составляет магистральный сюжет вестерна. Одинокий человек — не страна, не нация, а каждый сам по себе — бросал вызов пустой земле, чтобы превратить ее в Америку.

 Особенности американской судьбы позволили опрокинуть архаику в историю — сравнительно недавнюю. Миф о ковбое разыгрывал на просторах Дикого Запада вечную мистерию: рождения порядка из хаоса. И, как знает любитель вестернов, из одиноких ковбоев выходят лучшие шерифы. Собственно, такую роль Рейган и отвел себе в Белом доме.

В молодости Рейган подрабатывал спасателем. За семь сезонов он спас 77 человек и всю жизнь этим гордился: «The Catcher in the Rye», хотя Сэлинджеру он, конечно, предпочитал те же вестерны.

Став президентом, Рейган мало изменился. Он по-прежнему считал себя спасателем (но не спасителем, как младший Буш). Возможно, это и позволило ему внести свой вклад в нашу судьбу — конец «холодной войны».

Считается, что Рейган разорил коммунизм, втянув его в гонку вооружений, непосильную для советской экономики.

— Звездные войны, — сказали ему в Пентагоне, — чрезвычайно дорогая программа.

— Чем дороже, тем лучше, — ответил президент. — Нам она по карману, им — нет.

Но еще важнее оказалась риторическая бомба, взорвавшая привычную к другому обращению политику. Главной ораторской находкой Рейгана стала формула «империя зла», которую он, не доверяя спичрайтерам, сам вставил в свою знаменитую речь.

Тогда, в 1983-м, мне эта метафора казалась слишком простой — будто в сказке. Но я-то знал быль, и мой опыт жизни в СССР нельзя было пересказать в двух словах. Рейгана, однако, не интересовали хитросплетения гражданских чувств, нюансы партийной политики и диалектика державной этики. Он рубил с плеча и по больному.

Жители двуполярного мира, мы были одурманены ложной симметрией. Бесконечное, как мы думали, противостояние двух сверхдержав заставляло искать в них сходство. Правда казалась слишком сложной, чтобы не разделить ее на два. Рейган, однако, искал ковбойской простоты и недвусмысленной ясности. Поэтому та самая речь, где впервые появилась пресловутая и судьбоносная формулировка, посвящена разоблачению популярной тогда «зеркальной теории»: отражаясь друг в друге, соперники становятся почти неотличимы.

Следуя поэтике вестерна, Рейган разделил добро и зло и сказал, что свобода стремительно и неизбежно приведет к победе первого над вторым. В то время, когда Красная армия была в Афганистане, а Андропов — в Кремле, в это, по-моему, верили два человека (второй — Солженицын). Но за три прошедших десятилетия мир действительно изменился. В более чем ста странах произошли народные восстания; обрушились 85 авторитарных режимов; 62 страны стали демократическими. Конечно, не все перемены привели к лучшему. Понятно, что не все они оказались бесповоротными, и все-таки в нашем веке, как обещал Рейган, больше свободы, чем раньше.

«Чего бы это нам ни стоило», — думаю я, глядя на то, что творится в Каире.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera