Сюжеты

Ядерные бури в стакане эпохи

Александр Миндадзе, автор фильма «В субботу», вошедшего в конкурсную программу Берлинского кинофестиваля, — в интервью «Новой»

Этот материал вышел в № 15 от 11 февраля 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

 

В конкурсной программе Берлинского кинофестиваля фильм Александра Миндадзе «В субботу». Трагедия о людях на фоне техногенной катастрофы. Классическое триединство (место-Припять, время-сутки, действие – «черная быль») плюс русский надрыв в...

В конкурсной программе Берлинского кинофестиваля фильм Александра Миндадзе «В субботу». Трагедия о людях на фоне техногенной  катастрофы. Классическое триединство (место-Припять, время-сутки, действие – «черная быль») плюс  русский надрыв в современном европейском киноизложении. 

Александр Миндадзе – последний из могикан легендарной советской сценарной школы. Сын Анатолия Гребнева, ученик Евгения Габриловича, соратник Шпаликова, Клепикова, Григорьева, Рязанцевой. Создатель полифонической кинопрозы о сущностном, тревожном, волнующем. Колокол их с Абдрашитовым фильмов звонил по нам яростно без устали. Кто их слышал?  Сегодня Миндадзе сам интерпретирует свои «экранные книги», максимально сокращая путь между замыслом и зрителем.

- Почему безвременно почила выдающаяся сценарная школа?

- Ее задушила индустрия, с точки зрения которой, то что мы писали, было прекрасным  извращением. Индустрия хавает из корыта все подряд, чем проще – лучше, не нужна ей сложная кинопроза.

- В сценариях вы «пишете экран». Можно смотреть читая: «Бегут ноги сами по себе, голова вбок. От огня глаз не оторвать. Там, за городом, на АЭС пожар гуляет, и венттруба над блоком вдруг свечой во тьме встала…» Тебе уже не хватает воздуха. Это кино, запечатленное на бумагу. После режиссерского дебюта «Отрыв», вы второй раз работаете со сценаристом Миндадзе. В «Отрыве» еще есть момент притирки к новой профессии. Как работалось сейчас, не хотелось сценарий изменить, ведь и собственному «кинотексту» надо придумать экранный эквивалент.

- «И всходило солнце. Хлеба колосились. Блестела река и к ней бежала девушка…» - это не мое. В основе моих сценариев -  железная схема, шахматная драматургия. Плюс точный расчет на конкретное визуальное воплощение. У меня сценарии почти не менялись. Со студенческих времен пишу то, что уже вижу – сказывается вгиковская школа. Но в фильме много внутренней свободы.

Герой фильма Валера Кабыш – комсомольский  функционер – шестерка. Узнав об аварии, решает драть когти из зараженного города. Но… отчего-то увязает. Разыскивает девушку, которая ему нравится, оказывается среди вчерашних друзей - лабухов на свадьбе. А дальше -  «широкой этой свадьбе было места мало – и неба было мало… и земли». Сюжет, как обычно  у Миндадзе расплавляется у кипятке эмоции, сжимается пружиной абсурда, скрупулезно восстанавливающего один день - Рубикон между жизнью и смертью.   

- Есть клише про писателей-режиссеров, мол, всю жизнь сочиняют одно произведение. Но ведь правда:  эсхатология вас не отпускает.  Ваш свинцовый мальчик Плюмбум живет под «Парадом планет» среди «Магнитных бурь».  Что уж говорить про фильмы-катастрофы «Армавир», «Отрыв». Вы стучите, как дятел.

- Как это объяснить? Такая нервная организация, тяжелый маятник внутреннего  самочувствования. По молодости - не так подступало, заливалось спасительным алкоголем. На действительность можно смотреть разными глазами. Это ж не то, что: «Дай-ка подниму такую проблему!» Нужно за что-то зацепиться. Это гэбшникам можешь объяснять, что «Плюмбум» - кино про санитаров леса. Лукавить, что «Охота на лис» - фильм про рабочего. Такое было время уловок, такая была игра. Ты работал в подтекст, и самое сложное было протащить сценарий (сегодня другое: прогнувшись выбивать деньги).

- Не говорю о катастрофизме миндадзовского сознания. Удивляюсь, интуиции, точности апокалипсических прогнозов.

- Еще не все сбылось.

- Звучит оптимистично.

- Мы же не понимаем, примиряемся с аномальным - так видимо человек устроен.

- Люди смотрят новости, а потом  летят в Египет…

- И в метро ездить не стоит, но ты едешь. И в Домодедово.  Организм спасает. Известно, что и в Припяти партруководство слиняло мгновенно, а многие  уезжать не спешили.

-  Так из какого сора произросла картина?

- Я не намеривался что-то предсказывать. Занимаюсь тем, что «пробивает». Жду щелчка, который возникает непредвиденно. Мы с продюсером Рубеном Дишдишяном были в 2005 году в Германии. Валяли дурака – какую бы идею  предложить, чтобы они «проглотили»? Одна из тем была – чернобыльская.  Но ведь до сих пор никто точно не знает, кто какие кнопки нажимал. Как правило, есть человеческая ошибка, есть и неподготовленность техники к подобным ошибкам.

 - Говорите про Чернобыль, но то же губительное сочетание «конструктивная  ошибка в основании плюс человеческий фактор» - характерно для всей советской системы.

- Все связано. Я прочел «Чернобыльскую молитву» Светланы Алексиевич. Киевские журналисты собрали огромное количество свидетельств. Во всем  материале была поразительная разноголосица: «Клюкнул водочки, разделся и пошел в плавках загорать на крышу, спустился к соседу: «Чего сидишь, сегодня  солнце наяривает, пошли наверх!» Парень засыпает с девушкой в рощице – утром просыпаются,  роща – рыжая. «У  подруги была свадьба, слухи о взрыве уже поползли, но я пошла…» После это я придумал своего Валерку, который все знает. Хочет вырваться. Но держит его то одно, то другое. И тогда включается всем знакомое: «А пошло оно все…» Это способ дышать в ощущении ментальной беды, в которой мы пребываем. И привычка  цепляться за жизнь, даже когда уже давно скворчим сковородке.

- Вы исследуете «жизнь после жизни». В отдельном городе. В СССР. В мире. Как жить в зараженном воздухе, в жерле вулкана? Умные философы,  вроде Сенеки, говорили: "Только перед лицом смерти по-настоящему рождается человек". В пограничном, предельном состоянии обретает свободу и отвагу  преодолев повседневную лживую рутину, вернуться к себе самому.

- Правильно. В данном случае формула «А пошло оно все…» для человека советского сознания - и есть возвращение к себе.

- Да ведь и в мирной советской действительности выживание предполагало двуличие. Ваш карьерист Валера, когда-то предавший друзей музыкантов – разве жил нормальной жизнью?

- У него типично конформистский понятный для  советской эпохи посыл: «Да, я был  в коммунистическом логове,  но я вас защищал». Это отговорка. А ведь были и в «логове» люди, действительно  кому-то помогавшие. Помните, журналист Толи Солоницына в «Остановился поезд» говорит: «Лучше пусть вдова получит хорошую квартиру, чем  мы узнаем правду». Вот версии советской жизни.

- В ваших картинах нет однозначной правоты. И герои, как правило,  поливалентны. Но «сталкеры поневоле» они, ломая каблуки, бегут сквозь «зону»… к себе. Валера отыскивает девушку, в которую влюблен, остается с товарищами, с портвейном. Из функции выпрастывается живой человек. Но зачем вам нужна была столь продолжительная сцена свадьбы, пира во время  чумы?

- Было тысяча вариантов на уровне сценария. Мне показалось необходимым в какой-то момент действие запереть. Находиться в пространстве тех же лиц - драматичней, чем бегать по радиоактивным крышам.

- Ваш клуб – тот же «саркофаг». Концентрация действия сгущена до театральности.

- До грани перебора? Что неминуемо при замкнутом пространстве. Без этого не обойтись. Возьмите сцену прихода Валеры к музыкантам – как же я мучился. Если снять традиционно: камера с одной стороны, потом с другой –  катастрофа. Все бы рассыпалось, закиксовало. 

- Камера втискивается между ними. Замирает, или мчится, задыхаясь. Работа оператора Олега Муту – отдельный разговор, столь эмоционального, разгоряченного изображения я давно не видела.

- Муту – закрытый европейский человек, хотя вырос в молдавской деревне. Художник, идущий от сценария, не солирующий. Снимает без нарочитости, излишеств, если требуется консервативно. А если нужно: от Валеры, колотящего по барабанам камера со сцены спускается  в зал, движется зигзагом, магнитом притягивая к себе лица, и снова в сторону на общий план. Все не по правилам, «как снимать нельзя».

- Вы не пишете бытовых «фабульных» сценариев, концентрируете кинопрозу в сгустки рифм. Как потом ищете баланс между натуралистичностью - в деталях, ландшафте -  и метафорой, поэтикой притчи.

- Интуитивно. Камера поднимается от туфель героини к лицу – неспешно. Быстрей, еще быстрей. Пробуем. В лице Муту я нашел соратника. Он сказал: «Ваш сценарий для меня вызов. Не знаю, как это делать, давайте думать». Работал на замысел.

- 80% действия – снято сверхкрупно.  В зрачок. Ближе некуда.

- В этом - разгадка истории, ключ. Иначе все превратилось бы в неправду. Вот в чем преимущество моего соавторства со сценаристом. Важно не уйти в перфекционизм. У нас есть любимые мною режиссеры, у которых до такой степени все натерто на экране, что уже «носы» блестят.

- Ощущение ментальной беды – свойство многих ваших картин, этой - особенно. Боюсь, что в Германии, столь современную вненациональную тему не «считают». Будут смотреть «кино про чернобыльскую аварию». Вместе с тем это очень российская история, разворачивающаяся в чувственном «диком поле». Где спаяны намертво любовь-ненависть, дружба-предательство, объятия-драки, плач-смех. Где особая героика, хаос бесстрашия - обратная сторона отчаяния. Где «стронций на посошок», лихое безрассудное отмахивание от смерти. То же пытались передать Луцик и Саморядов…

- Фильм смотрели немецкие звукорежиссеры. Не понимают ни хрена… но волнуются.

- Да он шарашит по голове с самого начала. Это по-вашему: начать  фильм с  точки клокотания.  Потом кубарем катиться – неведомо куда. Так было и в «Отрыве». Катастрофа уже произошла  - хуже не будет. 

- Конечно, я говорил себе: «С ума сошел, почему разговаривать надо в повышенных тонах, кричать? Но вижу, что по-другому не может быть.  Или это будет история - не моя.

- Все зависит от оптики. Раз в начале фильма вы сказали про воздух, в котором стронций, плутоний с цезием. Дальше, что бы вы не показывали: магазин, ресторан, да просто зеленую травку, на которой валяются друзья… Страшно.

- Жутче, когда трава изумрудная и кузнечики стрекочут. Они лежат – молчат, им хорошо… 

- Два друга и беременная монументальная невеста – «Родина-мать» или «Я - Земля…» Только что она почувствовала на губах вкус металла. Вкус батарейки. Вкус смерти. Есть нельзя, пить, дышать, а жить можно?

- Оказывается, даже может быть праздник. В прощальный момент жизнь вспыхивает особенно яркими, невиданными цветами. И глупости имеют ужасно  большое значение. Например, сломанный каблук. Нехотя сев за барабан ты уже не можешь оторваться, потом жадно хватаешь бабки. Начинаешь судорожно пересчитывать. 

- Непостижимость происходящего разогревает эмоцию до неуправляемости. Реальность ширяется страхом как галлюциногеном.

-  Это признак радиации в воздухе. В Припяти так было. При этом 16 свадеб в субботу. В фильме много правды. И то, что второй раз загорелся реактор. И что эти люди стояли на мосту и «смерти смотрели в глаза». Там проходил радиоактивный коридор. Не все же равномерно насыщалось радиацией. Были участки почти чистые. Тут солдатики пьяные спали – и ничего. А человек  надел на сынишку дембельскую пилотку – и тот полысел. Правда и то, что поезда из Хмельницкого перестали останавливаться. И мародерство чудовищное. В Киеве женщина, эвакуированная, в комиссионке увидела свой ковер. Такая густая жизнь. Когда я в нее окунулся, она перестала быть для меня только работой. Это воронка.

- Чтобы на экране было пропитанное свинцом желто-розовое небо, зараженный воздух вы использовали специальные фильтры, цветокоррекцию?

- Можно не ставить узкоспециальных заданий, иметь сверхзадачу. Монтажом занимались выдающиеся Ваня Лебедев и Даша Данилова. Изображение доводили в компьютере с немцами. Они же стараются - чем сложней, тем лучше, как для традиционного фильма-катастрофы. Я приезжаю снова и снова, говорю: «Не надо пугать!» Ведь это не страшно. Страшно -  когда ты не пугаешь.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera