Сюжеты

Долгий ящик с запретными плодами

Как во времена Горбачева опальные писатели возвращались читателям

Этот материал вышел в № 30 от 23 марта 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Общество

Олег Хлебниковредактор отдела современной истории

Еще двадцать лет назад чуть ли не самым знаменитым журналом в мире был «Огонек» Коротича. По крайней мере японцы с камерами из него не вылезали. Когда в самом начале 1988-го я пришел туда, процесс уже пошел. Имеется в виду процесс...

Еще двадцать лет назад чуть ли не самым знаменитым журналом в мире был «Огонек» Коротича. По крайней мере японцы с камерами из него не вылезали.

Когда в самом начале 1988-го я пришел туда, процесс уже пошел. Имеется в виду процесс возвращения в литературу запрещенных имен и произведений. Но его надо было углубить. Понятно, что слова «процесс пошел» и «углубить» звучали тогда исключительно в горбачевской транскрипции и с его же ударением.

Еще за два года до моего прихода в «Огонек» в качестве завотделом литературы в этом внезапно переродившемся после многолетнего царствования бездарного черносотенца Софронова (и даже еще при нем!) журнале была опубликована первая в СССР статья о Николае Гумилеве (расстрелян в августе 1921-го). Причем автором ее неожиданно оказался вовсе не поэт и не литературовед — Владимир Карпов, Герой Советского Союза и тогда один из писательских начальников. Значит, ветер дул не с Запада и не с Востока, а сверху. То есть от Горбачева.

Тем не менее даже при благоприятном атмосферном давлении «пробивать» каждое новое (а в основном — хорошо забитое старое) имя надо было снизу. В этом низу, но около дверцы из подпола (или подполья?) мне и посчастливилось оказаться.

Первая моя история «пробивания» запрещенного связана с именем Саши Соколова, жившего в то время в Канаде сына советского дипломата. Прозу Саши Соколова хвалил Набоков, а я полюбил его «Школу для дураков» и «Между собакой и волком», которые были изданы американским «Ардисом» и просочились в Москву. Когда я предложил Коротичу опубликовать отрывок из «Школы для дураков», Виталий Алексеевич сказал: «Надо идти к Солодину и обаять его». В.А. Солодин был тогда главным цензором страны, и без его санкции публиковать «эмигранта Соколова» (хотя какой он эмигрант, если и родился в Канаде?) было невозможно. Это понятно. Куда непонятнее было, как его, цензора, обаять. Мы посоветовались в отделе и решили применить против Солодина танковую атаку в исполнении Танки Толстой, как мы ее в то время по-дружески подкалывали. Она так же, как мы, симпатизировала Саше Соколову и его прозе.

Идти вместе с ней на цензорский ковер вызвался тогда только что переманенный мной в отдел литературы «Огонька» из какого-то искусствоведческого НИИ Володька, а ныне глава пресс-центра Патриарха всея Руси о. Владимир Вигилянский.

Встреча главного цензора и самой яркой, как казалось в те лета, писательницы состоялась. И ее чары (плюс интеллигентское, но все-таки обаяние Вигилянского) подействовали! Подпись Солодина была получена. И «Огонек» опубликовал отрывок из «Школы для дураков», а несколько позднее и книгу Саши Соколова, куда вошел наряду со «Школой…» и второй его роман — «Между собакой и волком».

Но это было только самое начало нашего, благословленного Горбачевым романа с гласностью.

Какие поэты тогда вернулись на родину стихами благодаря публикациям «Огонька» (конечно, не только)! Назову лишь самых крупных: Владислав Ходасевич, Георгий Иванов, Иван Елагин, Александр Галич, Иосиф Бродский, Лев Лосев, Наум Коржавин. А чего стоила публикация арестованных стихов Николая Клюева! Их добыл из следственного дела расстрелянного поэта Виталий Шенталинский, который вел у нас рубрику «Хранить вечно» (в то время архивы в прямую противоположность нынешнему становились с каждым месяцем все открытее). Впервые напечатали мы и отсидевшую по полной не только при Сталине, но и при Хрущеве Анну Баркову, практически никому из неспециалистов до этой публикации неизвестную и очень сильную поэтессу.

Вообще тема ГУЛАГа оказалась неисчерпаемой. Вот наиболее значительные огоньковские публикации тех лет: стихи и рассказы Варлама Шаламова, стихи и проза Юрия Домбровского, потрясающий биографический рассказ Георгия Жженова, отрывки из романов Андрея Синявского и Льва Копелева… Настоящим открытием оказались присланные в «Огонек» тетради Евфросинии Керсновской с ее летописью ГУЛАГа в рисунках с текстами к каждому.

Публиковали мы и тогдашних эмигрантов, чьи имена в СССР еще недавно были под запретом: Василия Аксенова, Владимира Войновича, Петра Вайля и Александра Гениса (в те годы неразрывных), Анатолия Гладилина, Сергея Довлатова… Поскольку это происходило спустя месяцы после «пробивания» Саши Соколова, посылать к главному цензору Танку Толстую или кого-то еще пробивного и сообразительного уже не приходилось.

Границы гласности расширялись не по дням, а по часам. Вот мы печатаем в нескольких номерах главы из романа Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», про который в свое время мне рассказывал Булат Окуджава, не сомневавшийся, что при советской власти это произведение издано не будет, а советская власть в ту пору казалась незыблемой… Вот публикуем стихи Семена Липкина и Инны Лиснянской, вышедших из Союза писателей в знак протеста против исключения из него самых молодых «метропольцев» Евгения Попова и Виктора Ерофеева. И самих Попова и Ерофеева печатаем наряду с другими представителями последнего советского андеграунда вплоть до Александра Башлачева, Тимура Кибирова и Дмитрия Александровича Пригова.

Конечно, появляются в «Огоньке» и не публиковавшиеся в СССР стихи Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой, Наталии Крандиевской-Толстой, Бориса Слуцкого…

И все же запретные имена и темы еще существовали. Если блестящая антисталинская статья Юрия Карякина «Ждановская жидкость» прошла в журнале на ура, то, когда я принес Коротичу что-то сильно не ласковое о Ленине (автора за давностью лет не помню), он буквально взмолился: «Ну, давайте дедушку-то пока не будем трогать!» Пришлось подчиниться.

Но  такими послушными мы были не всегда.

В моем отделе работал сотрудник, который блестяще умел подделывать подписи. И, признаюсь в грехе (а то и должностном преступлении, за давностью лет уже не наказуемом), я несколько раз прибегал к его услугам. Когда Виталий Алексеевич выражал сомнение в «проходимости» какого-либо горячего материала, а мы в отделе были уверены в необходимости его публикации, я звал нашего умельца, тот расписывался за Коротича и — оставалось только дождаться очередной командировки главного редактора в США или Европу. Командировки эти были частыми, а первый зам тексты, подписанные Коротичем, ставил в номер, не читая. «Подметный» материал редакционная летучка, как правило, называла в числе лучших в номере. Потом Виталий Алексеевич возвращался из дальних странствий и ничего плохого нам не говорил. Думаю, прежде всего потому, что не получал никаких нагоняев «сверху» — от Александра Николаевича Яковлева, практически курировавшего «Огонек», или еще от кого-то из аппарата Горбачева.

Так повторялось несколько раз. Но однажды не прокатило. Причем на ровном месте. Мы опубликовали Василия Розанова. Что-то из «Опавших листьев». То есть ничего крамольного или задевающего интересы, допустим, партийно-государственной элиты здесь по определению быть не могло. Однако вернувшийся в редакцию из какого-то высокого кабинета (но не от Горбачева или Яковлева) Виталий Алексеевич вызвал меня на ковер. «Что вы такое нам подсунули, — едва сдерживался он. — Оказывается, этот ваш Розанов антисемит!» От неожиданности я рассмеялся и сказал что-то в том смысле, что Розанов такой же антисемит, как и русофоб. Но, видать, главным аргументом защиты оказался все-таки смех. Виталий Алексеевич на меня внимательно посмотрел — и никаких репрессий не последовало. Демократ.

Кстати, Розанова мы напечатали в рубрике «Запасники русской прозы ХХ века», которую пригласили вести известного литературоведа и критика Бенедикта Сарнова. Сколько всего замечательного увидело в ней свет! Рассказы Евгения Замятина, Андрея Платонова, Гайто Газданова, Владимира Набокова, Бориса Зайцева, Пантелеймона Романова… Всего не перечислить. Но вот что интересно: эту рубрику мы придумали «под Солженицына».

В 1989 году «Новый мир» объявил о своем намерении опубликовать «Архипелаг ГУЛАГ». Он анонсировался из номера в номер, но все никак не выходил. Дело в том, что тогдашний идеолог партии Вадим Медведев, занявший пропитанное зловредными эманациями (может быть, и пахнущее серой) кресло Суслова, неосторожно и категорично высказался в том смысле, что Солженицын в СССР будет опубликован только через его, Медведева, труп. (Думаю, что политический.)

Но ведь Солженицын в СССР печатался, и его некогда публиковавшийся, а после высылки писателя изъятый из литературного оборота «Матренин двор», например, очень подходил для наших «Запасников русской прозы ХХ века». Советскую цензуру этот рассказ уже проходил — как же его можно запретить во времена демократизации? Словом, я позвонил в Вермонт спросить разрешения Солженицына на публикацию. Сам Александр Исаевич трубку не взял. Тогда я рассказал суть просьбы и оставил все свои координаты, с тем чтобы он или кто-то из его доверенных лиц дал знать, если есть возражения против публикации. Когда прошло какое-то приличное время и возражений не последовало, я понес «Матренин двор» на подпись Коротичу.

«Ну зачем нам это надо?! — плаксивым голосом запричитал Виталий Алексеевич. — Вот Солженицын вернется в Россию на белом коне, и мы же с вами на конюшне должны будем ему сапоги чистить». Фразе я, конечно, несказанно удивился, но не сдавался. «Ну хорошо», — недовольно кивнул Коротич и оставил рассказ у себя. А через некоторое время он сказал, что Солженицына сняла цензура. До сих пор не знаю, так ли это — может быть, цензор был внутренний?

Тем не менее условия игры предполагали, что «Матренин двор» следует считать снятым цензурой. И тут совершенно неожиданно выходит постановление ЦК, подписанное Михаилом Сергеевичем Горбачевым, суть которого, если коротко, сводилась к тому, что можно републиковать все в разное время печатавшееся в СССР. С этой дорогой сердцу бумагой в руках мы пришли в кабинет Коротича целой толпой — не только сотрудники отдела литературы, но и ответсек «Огонька» Владимир Глотов и другие журналисты.

Одним словом, «Матренин двор» вышел в «Огоньке», а следом и «Архипелаг ГУЛАГ» в «Новом мире». С имени Солженицына был снят запрет, а не публиковать его главное антисталинское произведение значило противоречить всей политике Горбачева.

Горбачевская гласность привела за собой свободу слова.

P.S. А вскоре после выхода номера с «Матрениным двором» от Солженицына в «Огонек» пришло письмо, в котором говорилось, что он не давал разрешения на републикацию своего рассказа. Думаю, недовольство писателя было вызвано предисловием Сарнова. В нем прозе Солженицына давались не только восторженные оценки, и как раз «Матренин двор» наряду со «Станцией Кречетовка» и «Одним днем Ивана Денисовича» противопоставлялся по художественным достоинствам некоторым другим произведениям Александра Исаевича. Тем не менее никакого скандала не последовало.

И, кстати, Вадима Медведева Михаил Сергеевич тоже не обидел — тот до сих пор работает в его фонде.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera