Сюжеты

Потоп после нас — и литература после потопа

Книга о Солженицыне не скоро станет академическим чтением

Этот материал вышел в № 33 от 30 марта 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

Елена Дьяковаобозреватель

 

«Он приковал к себе внимание тем, что говорил об Истине так, как если бы она существовала на самом деле», — вспоминал политолог Ричард Кеслер, в 1970-х — студент Гарварда и один из первых слушателей Гарвардской речи Солженицына. Кажется:...

«Он приковал к себе внимание тем, что говорил об Истине так, как если бы она существовала на самом деле», — вспоминал политолог Ричард Кеслер, в 1970-х — студент Гарварда и один из первых слушателей Гарвардской речи Солженицына. Кажется: самое простое и самое точное объяснение силы и притяжения писателя.

Тут просится дурной каламбур: в силе ли это притяжение? Да, в школьную программу вошел «Архипелаг ГУЛАГ». «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор» значатся в ней уж лет двенадцать. Но всякое перечитывание его книг тянет к мысли: мы сегодня — менее всего народ Солженицына.

Как, впрочем, и не народ Толстого, Ключевского и Бердяева. Мы даже не народ Достоевского: уж больно бестрепетны.

Антология «Солженицын: мыслитель, историк, художник. Западная критика 1974—2008» (М.: Русский путь, 2011) напоминает о том же. Тексты Оливье Клемана, Раймона Арона, Сидни Хука, Майкла Новака, Жоржа Нива, Алена Безансона и еще 23 авторов — менее всего филологическое или философское чтение. Скорее лакмусовая бумага, опущенная в «реку времен».

Особенно — как споткнешься о цитату. Просто о название статьи. Какой-нибудь из давних… «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни».

Или об абзацы Гарвардской речи: «Обеспечен большинству комфорт, какого не могли представить отцы и деды, появилась возможность воспитывать в этих идеалах и молодежь. И кто же бы теперь, зачем, почему, должен был от этого всего оторваться <…>. Единственной реальной сверхценностью в десятилетия процветания стало (по диагнозу Солженицына) «счастье — в том сниженном понимании, как в эти же десятилетия создалось».

Он говорил о Западе 1970-х. Теперь диагноз стал нашим. Кто измеряет счастье в яхтах, кто в чипсах, но едины мы в одном. Игра на понижение ценностей прошла — и с разгромным счетом. Органическую связь между раскаянием в недавнем прошлом и самоограничением в настоящем трудно обосновать логически. Единственное, несомненно, общее между категориями — укорененность в ценностях.

Логически связь категорий трудно обосновать. Эмпирически — мы видим жизнь без обеих ежедневно и ежечасно. Там, где самоограничение не стало ценностью (с него, а не с лозунга «Сникерсни!», должен был начаться «поворот рек» двадцать лет назад), — в пустоте раскручивается только колесо аппетитов. А за ним (вот тут логическая связь видна ясно) — релятивизм, отказ в гражданстве всем и всяческим истинам (который так весел в искусной прозе, с которым так угрюмо и упрямо воевал Солженицын). Полноценный постмодернизм ГИБДД, прокуратуры и коммунальных служб.

Три поколения «научных атеистов» вывели церковь из ценностной системы и из реальной жизни страны. Чем обернутся два-три поколения людей, не верящих в существование чего-либо, — больше повседневности и «физического процветания»?

«Несомненный факт: расслабление человеческих характеров на Западе и укрепление их на Востоке. <…> Сложно и смертно давящая жизнь выработала характеры более сильные, более глубокие и интересные, чем благополучная. <…> Для нашего общества обращение в ваше означало бы в чем повышение, а в чем и понижение, — и в очень дорогом», — говорил Солженицын в Гарварде 1978 года. 33 года спустя в России это звучит анахронизмом. Вопиющим, как строки из «Как нам обустроить Россию?» (1990): «И надо же скорей открыть людям трудовой смысл, ведь уже полвека никому нет никакого расчета работать!»… И вдруг в трактате 1990-го блеснет почти безнадежная трезвость понимания: «Государственное устройство — второстепенней самого воздуха человеческих отношений. Если в самих людях нет справедливости и честности <…> это проявится при любом строе».

Его трезвые и жесткие проговорки о состоянии душ в Отечестве — даже в самых патетических текстах, воодушевленных гражданской надеждой до наивности, — могли бы стать темой основательного исследования. Но Солженицын верил: суммарный вектор человеческих воль определяет реальность событий («Красное колесо» — об этом). И личный выбор одного человека может изменить ход событий. Его выбор был — сделать эту тему неявным фоном, контрапунктом упорного полувекового разговора со страной: «Об Истине — так, как если бы она существовала на самом деле».

Сборник переведенных с английского и с французского эссе о Солженицыне в Москве-2011 актуален, быть может, именно тем, что возвращает масштаб видения вещей. И самой фигуры писателя. И России — какой она долго казалась миру. Так, французский богослов Оливье Клеман писал: «Источником универсальности является укорененность писателя в современной России, пережившей глубокие потрясения. <…> У прошедших через такую аскезу Истории — <…> знак пройденной инициации». Он же очень точно назвал книги Солженицына — «литература после потопа».

«Солженицын <…> утверждает, что величайшая опасность кроется в утрате нравственного стержня, ослаблении воли, потере веры в то, что есть вещи, морально более значимые, чем сама жизнь», — писал американский философ Сидни Хук, анализируя Гарвардскую речь.

Его тексты — мощное, предельно заряженное напоминание о больших вещах, почти вышедших из нашего повседневного обихода. О вещах, столь необходимых, что ни одно напоминание о них чисто академическим быть не может. Книга эссе возвращает к чтению Солженицына. И ежели двадцать лет назад строки о необходимости покаяния читались как строки о покаянии историческом, то теперь… они как-то ожили, и приблизились эти мысли. Уже и на самих наросло:

«Мы движимы уверенностью, что виноваты царизм, патриоты, буржуи, социал-демократы, белогвардейцы, попы, эмигранты, диверсанты, кулаки, подкулачники, инженеры, вредители, оппозиционеры, враги народа, националисты, сионисты, империалисты, милитаристы, модернисты, — только н е  м ы  с  тобой! Стало быть, и исправляться не нам, а им. А они — не хотят, упираются».

…Модернистов и подкулачников, конечно, надо заменить на жупелы посвежее.

А принцип — верен абсолютно.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera