Сюжеты

Владимир Любаров: Давайте быстренько сварганим праздник

Продолжатель народной традиции лубка — о наивных художниках, о воинственных патриотах и мусоре в головах

Этот материал вышел в № 34 от 1 апреля 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

 

Когда-то, в советское время, Владимир Любаров был известным книжным графиком, делал иллюстрации к Гоголю, Лему, Стругацким, Распе. Был главным художником легендарного в годы застоя журнала «Химия и жизнь». Потом книжные иллюстрации отошли...

Когда-то, в советское время, Владимир Любаров был известным книжным графиком, делал иллюстрации к Гоголю, Лему, Стругацким, Распе. Был главным художником легендарного в годы застоя журнала «Химия и жизнь». Потом книжные иллюстрации отошли в прошлое вместе с прежней жизнью, Любаров переехал в деревню Перемилово, занялся живописью и стал изображать якобы народную жизнь, а на самом деле воплощать в картинах свой миф о народной жизни. Роскошный любаровский альбом «Русские пословицы», сделанный в жанре ироничной небывальщины, разошелся в Великобритании, США, а затем и по всей Западной Европе.

К новой выставке «Праздник без повода», открытой до 4 апреля в ГЦТМ им. А.А. Бахрушина, художник издал книгу «Картинки. Рассказы», где в оформлении использованы картины из серий «Деревня Перемилово», «Город Щипок», «Наводнение» и др. О необычной жизни среди обычных людей художник рассказал «Новой газете».

— Почему вы назвали свою выставку «Праздник без повода»? Вы так живете?

— Я не умею справлять календарные праздники, отбываю повинность на собственных днях рождения, днях рождения родных и близких. А вот праздники без повода — люблю! И в деревне Перемилово, где подолгу живу, я обнаружил такую же склонность у местного люда. И это не просто вечная готовность «принять на грудь». Нет, в местных меня подкупила способность разделить радость соседа, быстренько «сварганить» праздник из того нехитрого, что есть в доме, — просто потому что день был хороший или охота посмеяться. В городе, особенно в Москве, сейчас со взаимным искренним весельем некоторая напряженка. Мы все стали очень практичными даже в этом плане: задним умом все время прикидываем — вот с этим человеком повеселюсь, это мне полезно, а этот пусть сам по себе радуется, у меня же дел полно... Я давно с завистью городского человека подсматриваю в деревенских уцелевшее в них простодушие, ту готовность к веселью, без которой самый лучший праздник превращается в тягостное «справление праздника», муторное застолье, когда только и есть одна радость — напиться... Уже давно я пытаюсь поймать в своей живописи это веселое простодушие деревенских, наблюдаю за ним. Вот так, за несколько лет и сложилась нынешняя моя выставка «Праздник без повода».

— А интересно ли вам следить за ситуацией в современной живописи, в графике?

— Очень интересно. У меня такое ощущение, что здесь явственно проступают две крайности. На одном краю толпятся, так скажем, патриоты от искусства, которые рисуют прекрасную воображаемую Россию и прекрасных воображаемых людей в ней, называя все это реализмом. И в этом своем убеждении они бывают очень воинственны. При этом они буквально копируют приемы передвижников, не пропуская их ни через себя, ни через свое время. И рисуя, например, церковь, утверждают, что творят искусство от имени Бога. А тот, кто церкви не рисует, соответственно, по их мнению, неправильный художник, потому что в его картинах отсутствует Бог... А с другого края располагается наше актуальное искусство. Оно мне интересно в несравненно большей степени, чем искусство «нью-передвижников», но кое в чем с актуальщиками я тоже не стыкуюсь. Актуальное искусство декларирует свою внеидеологичность, но в нашем, российском варианте оно и декларативно, и идеологично. И тоже весьма воинственно себя позиционирует. А внутренняя его идеология, как я понимаю, сводится к следующему: жизнь не имеет смысла, искусство — пересмешник, мы складываем мозаику из цитат и обрывков бытия и сами же над этим шутим, потому что у нас постмодернистская ирония, и мы умные, и если даже плюнем на холст, это будет искусство, а если вы видите в плевке только плевок, то вы — дремучие, темные и вообще ничего не понимаете в современном искусстве. Конечно, я немного утрирую, среди актуальщиков довольно много талантливых людей, но против акций вроде разрубания икон мое нутро активно протестует. Не всякий скандал, согласитесь, можно назвать искусством. Когда-то очень мною уважаемый художник Илья Кабаков сказал, что «в искусство надо прорываться бандой». И это справедливо для всех времен. Однако я — сам по себе, ни к какой «банде» не примыкаю, никуда не прорываюсь. И поэтому, вероятно, меня то и дело бодают и справа, и слева. Но скажу честно, мне на это наплевать...

— Видите ли вы родственные мотивы у кого-то из художников?

— Разумеется, в искусстве всегда встречаются «родственники». Чаще они отыскиваются в своем поколении, у нас у всех есть какая-то поколенческая заданность. К примеру, если брать ближний круг, иногда, не сговариваясь, мы используем схожие мотивы с Натальей Нестеровой и Татьяной Назаренко, хотя мы — совершенно разные. Но мы учились в одном классе художественной школы: кто знает, может, там и подзаразились общей художественной бациллой?..

Ну, и постоянная моя любовь — так называемые наивные художники: Анри Руссо, Пиросмани, Генералич. Для меня это самое совершенное из всех искусств — в том плане, что оно создавалось не по воле интеллекта, не из соображений нужды, выгоды, престижа и прочего. Наивные художники рисовали, потому что не могли не рисовать, в этом смысле они как бы сами были частью своего искусства. Это профессионального художника научили ремеслу, а наивный художник ничего в своей заданности изменить не может, он рисует, потому что у него так устроена душа. И еще, конечно, на меня повлияли русский лубок и народная картинка. В какой-то мере я продолжатель этой народной традиции.

— Эстетический перелом от книжного иллюстратора к графике, а потом и живописи произошел у вас под влиянием жизни в Перемилове?

— Вы знаете, до начала 1990-х ничего в своей жизни я менять не планировал. Я работал главным художником в издательстве «Текст», первом частном издательстве в России, которое мы организовали с Аркадием Стругацким и рядом других замечательных писателей. Было интересно издавать книги, которые в советское время находились под запретом. Было интересно делать для этих книг оформление, свободное от всяческих цензур. Было интересно получать первые, реально заработанные деньги, сильно отличавшиеся от советской зарплаты. Я вертелся как белка в колесе, делал абсолютно все — кроме одного: я не рисовал. И в конце концов со мною случилось то, что теперь называют «дауншифтингом»: это когда перегретый деланием карьеры топ-менеджер вдруг все бросает и уезжает жить в лачугу из пальмовых листьев на Бали. А я купил дом в деревне Перемилово. О существовании которой не подозревал, просто мой «Москвич» заглох прямо перед ней. Вероятно, это была «рука Бога». Ну, и эта деревня меня в себя втянула. Рисовать черно-белую графику при тамошней природе было невозможно — и меня потянуло на живопись, которой я не занимался с тех пор, как окончил художественную школу.

И русская тема у меня возникла не иначе как «по щучьему велению», потому что всегда, оформляя в большинстве своем переводных авторов, я был от этой темы крайне далек. И к русской березке никогда не припадал, выезжая из Москвы только по необходимости. А вот в Перемилове, поди ж ты, меня «шарахнуло». Поменялось абсолютно все: и образ жизни, и эстетика. Перемилово — на самом деле непростая деревня. Над ней, например, могут одновременно стоять три радуги. Или выезжаю, бывало, из Москвы, дождь стеной, еду и думаю: зачем, дурак, поехал? Деревня — на горке, дорога там — одно название, значит, придется оставить машину внизу и вещи тащить на себе, а потом еще и ночевать в машине, потому что иначе ее всю по винтикам разберут. Это сейчас в тех местах более-менее спокойно, а было время — воровали всё, у меня даже как-то ползабора на дрова своровали. И вот приезжаю в деревню: светит солнце, дорога сухая, сама в горку везет. И наоборот: прошлым летом — кругом жара и леса горят, а в Перемилове то и дело дождик.

— Почему ваши работы оказались интересны западному зрителю?

— Не знаю, мне кажется, язык искусства — он интернациональный. Одна немка-интеллектуалка, например, про мою бабу-лыжницу, идущую ночью на фоне заснеженной деревни, говорила: это я! А голландцев, скажем, я нарисовал очень похожими на моих перемиловцев — с такими же русалками и корпулентными барышнями. И голландцы в них узнали себя. Дело, вероятно, в настрое общем души, сходных эмоциях. Но, конечно, человек, абсолютно равнодушный к России, едва ли западет на мои картинки. Какая-то наша, российская «чудинка» в его организме должна присутствовать, иначе мои Коли с Надями его не зацепят. Уж больно мы во внешних проявлениях разные. У меня на картине огурцы в банке солятся, чесночок маринуется, а у них на приусадебных участках идеальный газон, водичка веером льется, хоть бы лучок посадили, ей-богу! И мне странно, когда зарубежные зрители благожелательно реагируют на мусор на моих картинах: чего у меня по-российски там не навалено — обрывки газет, окурки, огрызки, пустые консервные банки… «Мусорная эстетика» — впрочем, на Западе это сейчас модно, тут уж я точно вписался.

— Этот мир вещей пришел в ваши картины, наверное, из книжной иллюстрации?

— Да нет, книги иллюстрируешь тем, о чем в них написано. А в своей живописи я изображаю то, что мне интересно. Мне нравятся кривые заборы, обрывки газет — то, без чего невозможно представить советскую эпоху. Да и нашу тоже. Сейчас в Москве стараются убирать, и провинциальные городки есть довольно чистые, но есть какие-то вечные закоулки, которые не разгребет никто и никогда. Мусор мне интересен, скорее всего, с художественной точки зрения. А может, через него я говорю о мусоре в наших головах, из них же он пока никуда не подевался.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera