Сюжеты

Владимир Любаров: Давайте быстренько сварганим праздник

Продолжатель народной традиции лубка — о наивных художниках, о воинственных патриотах и мусоре в головах

Этот материал вышел в № 34 от 1 апреля 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Культура

Когда-то, в советское время, Владимир Любаров был известным книжным графиком, делал иллюстрации к Гоголю, Лему, Стругацким, Распе. Был главным художником легендарного в годы застоя журнала «Химия и жизнь». Потом книжные иллюстрации отошли...

Когда-то, в советское время, Владимир Любаров был известным книжным графиком, делал иллюстрации к Гоголю, Лему, Стругацким, Распе. Был главным художником легендарного в годы застоя журнала «Химия и жизнь». Потом книжные иллюстрации отошли в прошлое вместе с прежней жизнью, Любаров переехал в деревню Перемилово, занялся живописью и стал изображать якобы народную жизнь, а на самом деле воплощать в картинах свой миф о народной жизни. Роскошный любаровский альбом «Русские пословицы», сделанный в жанре ироничной небывальщины, разошелся в Великобритании, США, а затем и по всей Западной Европе.

К новой выставке «Праздник без повода», открытой до 4 апреля в ГЦТМ им. А.А. Бахрушина, художник издал книгу «Картинки. Рассказы», где в оформлении использованы картины из серий «Деревня Перемилово», «Город Щипок», «Наводнение» и др. О необычной жизни среди обычных людей художник рассказал «Новой газете».

— Почему вы назвали свою выставку «Праздник без повода»? Вы так живете?

— Я не умею справлять календарные праздники, отбываю повинность на собственных днях рождения, днях рождения родных и близких. А вот праздники без повода — люблю! И в деревне Перемилово, где подолгу живу, я обнаружил такую же склонность у местного люда. И это не просто вечная готовность «принять на грудь». Нет, в местных меня подкупила способность разделить радость соседа, быстренько «сварганить» праздник из того нехитрого, что есть в доме, — просто потому что день был хороший или охота посмеяться. В городе, особенно в Москве, сейчас со взаимным искренним весельем некоторая напряженка. Мы все стали очень практичными даже в этом плане: задним умом все время прикидываем — вот с этим человеком повеселюсь, это мне полезно, а этот пусть сам по себе радуется, у меня же дел полно... Я давно с завистью городского человека подсматриваю в деревенских уцелевшее в них простодушие, ту готовность к веселью, без которой самый лучший праздник превращается в тягостное «справление праздника», муторное застолье, когда только и есть одна радость — напиться... Уже давно я пытаюсь поймать в своей живописи это веселое простодушие деревенских, наблюдаю за ним. Вот так, за несколько лет и сложилась нынешняя моя выставка «Праздник без повода».

— А интересно ли вам следить за ситуацией в современной живописи, в графике?

— Очень интересно. У меня такое ощущение, что здесь явственно проступают две крайности. На одном краю толпятся, так скажем, патриоты от искусства, которые рисуют прекрасную воображаемую Россию и прекрасных воображаемых людей в ней, называя все это реализмом. И в этом своем убеждении они бывают очень воинственны. При этом они буквально копируют приемы передвижников, не пропуская их ни через себя, ни через свое время. И рисуя, например, церковь, утверждают, что творят искусство от имени Бога. А тот, кто церкви не рисует, соответственно, по их мнению, неправильный художник, потому что в его картинах отсутствует Бог... А с другого края располагается наше актуальное искусство. Оно мне интересно в несравненно большей степени, чем искусство «нью-передвижников», но кое в чем с актуальщиками я тоже не стыкуюсь. Актуальное искусство декларирует свою внеидеологичность, но в нашем, российском варианте оно и декларативно, и идеологично. И тоже весьма воинственно себя позиционирует. А внутренняя его идеология, как я понимаю, сводится к следующему: жизнь не имеет смысла, искусство — пересмешник, мы складываем мозаику из цитат и обрывков бытия и сами же над этим шутим, потому что у нас постмодернистская ирония, и мы умные, и если даже плюнем на холст, это будет искусство, а если вы видите в плевке только плевок, то вы — дремучие, темные и вообще ничего не понимаете в современном искусстве. Конечно, я немного утрирую, среди актуальщиков довольно много талантливых людей, но против акций вроде разрубания икон мое нутро активно протестует. Не всякий скандал, согласитесь, можно назвать искусством. Когда-то очень мною уважаемый художник Илья Кабаков сказал, что «в искусство надо прорываться бандой». И это справедливо для всех времен. Однако я — сам по себе, ни к какой «банде» не примыкаю, никуда не прорываюсь. И поэтому, вероятно, меня то и дело бодают и справа, и слева. Но скажу честно, мне на это наплевать...

— Видите ли вы родственные мотивы у кого-то из художников?

— Разумеется, в искусстве всегда встречаются «родственники». Чаще они отыскиваются в своем поколении, у нас у всех есть какая-то поколенческая заданность. К примеру, если брать ближний круг, иногда, не сговариваясь, мы используем схожие мотивы с Натальей Нестеровой и Татьяной Назаренко, хотя мы — совершенно разные. Но мы учились в одном классе художественной школы: кто знает, может, там и подзаразились общей художественной бациллой?..

Ну, и постоянная моя любовь — так называемые наивные художники: Анри Руссо, Пиросмани, Генералич. Для меня это самое совершенное из всех искусств — в том плане, что оно создавалось не по воле интеллекта, не из соображений нужды, выгоды, престижа и прочего. Наивные художники рисовали, потому что не могли не рисовать, в этом смысле они как бы сами были частью своего искусства. Это профессионального художника научили ремеслу, а наивный художник ничего в своей заданности изменить не может, он рисует, потому что у него так устроена душа. И еще, конечно, на меня повлияли русский лубок и народная картинка. В какой-то мере я продолжатель этой народной традиции.

— Эстетический перелом от книжного иллюстратора к графике, а потом и живописи произошел у вас под влиянием жизни в Перемилове?

— Вы знаете, до начала 1990-х ничего в своей жизни я менять не планировал. Я работал главным художником в издательстве «Текст», первом частном издательстве в России, которое мы организовали с Аркадием Стругацким и рядом других замечательных писателей. Было интересно издавать книги, которые в советское время находились под запретом. Было интересно делать для этих книг оформление, свободное от всяческих цензур. Было интересно получать первые, реально заработанные деньги, сильно отличавшиеся от советской зарплаты. Я вертелся как белка в колесе, делал абсолютно все — кроме одного: я не рисовал. И в конце концов со мною случилось то, что теперь называют «дауншифтингом»: это когда перегретый деланием карьеры топ-менеджер вдруг все бросает и уезжает жить в лачугу из пальмовых листьев на Бали. А я купил дом в деревне Перемилово. О существовании которой не подозревал, просто мой «Москвич» заглох прямо перед ней. Вероятно, это была «рука Бога». Ну, и эта деревня меня в себя втянула. Рисовать черно-белую графику при тамошней природе было невозможно — и меня потянуло на живопись, которой я не занимался с тех пор, как окончил художественную школу.

И русская тема у меня возникла не иначе как «по щучьему велению», потому что всегда, оформляя в большинстве своем переводных авторов, я был от этой темы крайне далек. И к русской березке никогда не припадал, выезжая из Москвы только по необходимости. А вот в Перемилове, поди ж ты, меня «шарахнуло». Поменялось абсолютно все: и образ жизни, и эстетика. Перемилово — на самом деле непростая деревня. Над ней, например, могут одновременно стоять три радуги. Или выезжаю, бывало, из Москвы, дождь стеной, еду и думаю: зачем, дурак, поехал? Деревня — на горке, дорога там — одно название, значит, придется оставить машину внизу и вещи тащить на себе, а потом еще и ночевать в машине, потому что иначе ее всю по винтикам разберут. Это сейчас в тех местах более-менее спокойно, а было время — воровали всё, у меня даже как-то ползабора на дрова своровали. И вот приезжаю в деревню: светит солнце, дорога сухая, сама в горку везет. И наоборот: прошлым летом — кругом жара и леса горят, а в Перемилове то и дело дождик.

— Почему ваши работы оказались интересны западному зрителю?

— Не знаю, мне кажется, язык искусства — он интернациональный. Одна немка-интеллектуалка, например, про мою бабу-лыжницу, идущую ночью на фоне заснеженной деревни, говорила: это я! А голландцев, скажем, я нарисовал очень похожими на моих перемиловцев — с такими же русалками и корпулентными барышнями. И голландцы в них узнали себя. Дело, вероятно, в настрое общем души, сходных эмоциях. Но, конечно, человек, абсолютно равнодушный к России, едва ли западет на мои картинки. Какая-то наша, российская «чудинка» в его организме должна присутствовать, иначе мои Коли с Надями его не зацепят. Уж больно мы во внешних проявлениях разные. У меня на картине огурцы в банке солятся, чесночок маринуется, а у них на приусадебных участках идеальный газон, водичка веером льется, хоть бы лучок посадили, ей-богу! И мне странно, когда зарубежные зрители благожелательно реагируют на мусор на моих картинах: чего у меня по-российски там не навалено — обрывки газет, окурки, огрызки, пустые консервные банки… «Мусорная эстетика» — впрочем, на Западе это сейчас модно, тут уж я точно вписался.

— Этот мир вещей пришел в ваши картины, наверное, из книжной иллюстрации?

— Да нет, книги иллюстрируешь тем, о чем в них написано. А в своей живописи я изображаю то, что мне интересно. Мне нравятся кривые заборы, обрывки газет — то, без чего невозможно представить советскую эпоху. Да и нашу тоже. Сейчас в Москве стараются убирать, и провинциальные городки есть довольно чистые, но есть какие-то вечные закоулки, которые не разгребет никто и никогда. Мусор мне интересен, скорее всего, с художественной точки зрения. А может, через него я говорю о мусоре в наших головах, из них же он пока никуда не подевался.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera