Сюжеты

Москва наизнанку

Три дня с ФМС и столичной милицией, исполняющими приказ мэра о выявлении нелегальных мигрантов, провели специальные корреспонденты «Новой»

Этот материал вышел в № 36 от 6 апреля 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Политика

 

Первого марта уроженец хантымансийского села Няксимволь и бывший житель Тюмени Сергей Собянин заявил, что Москва — она все-таки для москвичей. Мигрантов мэр предложил искать по заброшенным зданиям, чердакам, подвалам. А найдя —...

Первого марта уроженец хантымансийского села Няксимволь и бывший житель Тюмени Сергей Собянин заявил, что Москва — она все-таки для москвичей.

Мигрантов мэр предложил искать по заброшенным зданиям, чердакам, подвалам. А найдя — легализовать, оформлять медстраховки, предоставлять жилье и платить «не ниже минимума».

В последние годы город постоянно сокращал квоты на иностранных рабочих, из-за чего количество нелегалов только росло. В этом году квота по Москве составила всего 200 тысяч человек. Посчитать реальное количество мигрантов в городе невозможно, цифры расходятся — от 600 тысяч до трех миллионов человек

Московские ведомства восприняли речь мэра как команду «фас». Проверки идут каждый день. Как рассказывает сотрудник УФМС по Москве Дмитрий Сергиенко, две «мобильные группы ФМС» постоянно дежурят в метро и на вокзалах. Инспекторы вместе с милицией устраивают облавы на рынках, стройках, заводах, в пустых домах.

Центр содержания иностранных граждан (тюрьма на 450 мест) переполнен, за первые два месяца этого года въезд в Россию был закрыт для двух тысяч пойманных нарушителей (за весь прошлый год их было 5 тысяч).

— Да и на площади Трех вокзалов лучше стало, — говорит Дмитрий Сергиенко. — Например, они там парковки раньше держали. Теперь стало почище.

— В смысле не мусорят?

— В смысле черных нет.

ЛОВД

Пятница, ЛОВД на московском метрополитене около площади Трех вокзалов. После распоряжения мэра милиция (или полиция?) каждый день привозит сюда по сотне иностранцев, дежурные сотрудники ФМС их «принимают и сортируют».

К полудню, когда я заступаю на дежурство, милиция задержала 18 человек. Сначала ловили на площади Трех вокзалов, потом перешли на Курский. Брали «всех, кто лицом не вышел», на регистрацию не смотрели. В ЛОВД оказалось, что у пятерых документы в полном порядке, их отпустили. Взамен привезли еще человек 15. Напуганные худые люди в одинаковых черных куртках толпятся в коридорах, высовываются из-за решетки обезьянника, заполняют учебный класс — большой зал с красными дерматиновыми креслами.

За столом в конце зала — Костя и Женя, та самая «мобильная группа ФМС». В ЛОВД они первый день. Перебирают стопки паспортов, ворчат, что сидеть придется до ночи.

Порядок работы инспектора прост: позвонив в ФМС, проверить подлинность регистрации. Если поддельная — составить протокол, оформить штраф (по административному кодексу — от двух до пяти тысяч рублей, обычно берут две). На деле все — от проверки до оформления протокола — занимает часы.

По закону заплатить штраф можно в течение месяца. «Но вы же видите, в каких условиях приходится работать?» — картинно вздыхает Костя. Распоряжение ФМС — повышать собираемость штрафов. Поэтому задержанным объясняют: деньги сразу — или изолятор и выдворение. Изолятор переполнен, но задержанные об этом не знают. Как и сроков уплаты штрафа. Поэтому послушно звонят родным, просят привезти деньги.

— …Значит, так. Для пребывания в России требуется оформление регистрации по месту временного пребывания. — Женя заполняет протокол таджика Дамира.

— Чего? — подается вперед Дамир. Русский он понимает хорошо, чиновничий — не очень.

— Регистрируйся, говорю.

— Где? В Таджикистане?

— Да, в Таджикистане. И живи там. Ты откуда вообще приехал?

— От хорошей жизни, — зло отвечает Дамир.

Дома Дамир окончил юридический, в Москве работает на стройке. Утром его остановили на «Комсомольской», как обычно, потребовали 500 рублей. Денег у Дамира не оказалось, и его отправили в ЛОВД. Теперь он ждет тестя, который должен привезти деньги, и поглядывает на часы.

— Ну, где там твой родственник с деньгами? На «Щелковской»? — вмешивается Женя. — Пусть на метро едет, пробки. Или он тоже гость столицы? Тогда лучше на машине, в метро его заберут.

Распоряжение Собянина вызвало полный передел отношений милиции и мигрантов. До сих пор система работала фактически «по понятиям». Каждый знал, как и почем откупиться от милиции или во сколько обойдется проверка ФМС. Теперь старые договоры и ценники недействительны, загреметь в обезьянник можно даже с легальной регистрацией или милицейской крышей. «По понятиям» больше не работают, закон не функционировал и раньше.

О пользе модернизации

— Так, в клетку все, быстро.

В ЛОВД приехало начальство, в учебном классе будет собрание, и задержанных — уже человек 40 — утрамбовывают в обезьянник. Места не хватает, стоят вплотную друг к другу. Кто-то говорит по телефону, в густом потоке узбекской речи можно разобрать слова «клетка», «депортация» и «бля». Увидев эфэмэсовца, просовывают руки через решетку: «Начальник, у меня поезд в три! Начальник!» Женя брезгливо отодвигается.

В единственный свободный кабинет набивается шестеро милиционеров. Стульев не хватает, протоколы заполняют, сидя на столах.

— Нагнали — а нам выкручиваться, — ворчит один из ментов. — Я и так уже трех по 20-й оформил (ст. АК 20.20 — «Распитие спиртных напитков в общественных местах». — Е. Р.). Не отпускать же их.

— Почему?!

Милиционер смотрит на меня как на дуру.

— Так ведь модернизация, б…! Две камеры в отделении. Отчитывайся теперь: за что задержали, почему больше трех часов держим. Вот и пишу – «распитие пива», там штраф — сто рублей всего. А что они, пива не пьют?

Нам с эфэмэсовцами мест в кабинете не достается. Пока Костя риторически возмущается («Распоряжение дали, а условий не создали»), Женя объясняет мне тонкости работы. Например, узбеки — люди дисциплинированные. Регистрацию оформляют, штрафы платят. Киргизы обычно дворники, за них надо спрашивать с ЖЭКа. А с таджиками одни неприятности.

— Документы они не оформляют, денег на штрафы у них нет, — жалуется Женя. — Правильно я говорю? — это уже стоящему рядом таджику. Таджик хмурится, но кивает.

— Работать не любят, приезжают в Москву и тусуются просто так. Воруют небось. Правильно?

Таджик больше не кивает, зло отводит глаза, молчит.

И милиционеры, и инспекторы ФМС верят, что «чурки» — зло. Они отнимают рабочие места, грабят прохожих и взрывают метро; война с ними — праведная. Прав у «чурки» нет. Сами «чурки» понимают это тоже. И я первый раз в жизни вижу, как дверь клетки прикрывается изнутри.

Эй, тело!

Совещание заканчивается, учебный класс снова наполняется народом. Сзади — задержанные, впереди — солдаты-срочники: прислали для усиления. Солдаты устали, они тюками валятся на красные стулья, быстро засыпают, запрокинув головы и вытянув ноги. Бритые головы, серые мальчишеские лица… У сидящих позади них молодых узбеков такие же истощенные, покорные лица, та же готовность втянуть голову в плечи, когда рядом кричат. Безволие стирает с лиц все национальное. Солдатские бушлаты позволяют различить, где кто.

— Эй, тело, подъем! Устроил тут, б…, вокзал для двоих. — Милиционер лениво пинает прикорнувшего на двух креслах узбека.

— Я сутки не спал!

— Поговори мне еще. — Мент вяло матерится.

Со стороны обезьянника доносится громкое ржание. Сгибаясь от хохота, подходит оперативник:

— Прикинь, заявителя в клетку посадили! Пришел мужик заявление подавать. А у него усы, борода, черный вроде. Ну, сунули его в клетку. Час сидит, два сидит, потом высовывается: «Командир, а кому тут заявление подавать?»

Все ржут. Задержанные — тоже.

В коридоре ЛОВД задержанных фотографируют и «катают пальцы». «Прикинь, они кого-нибудь грабанут, — а пальцы уже в базе», — объясняют милиционеры. Отпечатки берут даже у тех, чьи документы в порядке. Унизительность и незаконность процедуры, кажется, не чувствует никто.

Перед обезьянником оперативник громко материт щуплого узбека:

— Я тебя выпустил, чтобы ты еды всем купил. А теперь узбеки поели — таджики голодные. Дружба народов, бля.

Узбеки, давясь, дожевывают пряники из раскрытой пачки.

В шесть вечера в отделении появляются две девушки: у одной в метро вытащили кошелек. Потерпевшая шмыгает носом, подружка косится на переполненный обезьянник и, похоже, сейчас расплачется тоже, уже от страха. Оперативники заполняют протокол, и я первый раз за день вижу их за милицейской работой.

19.00, конец рабочего дня, Женя считает выручку. У ФМС шесть штрафов, у ментов — два, итого 8.

— Да вы что! — подпрыгивает тучная сотрудница ЛОВД. — Мы уже отчитались про 10.

Больше не получится: банки уже закрыты. Восемь протоколов — 16 тысяч рублей. Недостаточно, даже чтобы окупить рабочий день сотрудников ЛОВД. Как сегодняшние полсотни задержанных улучшат ситуацию с незаконной миграцией, я не понимаю. Спросить некого: все заняты заполнением отчетов.

Один из милиционеров отзывает меня в сторонку.

— Вы из ФМС, да? А что нам со всем этим, — кивок на людей в обезьяннике, — делать? Не оставлять же на ночь.

Демонстративно задумываюсь. И машу рукой:

— Да гоните их отсюда! Завтра еще привезут.

…Выхожу из ЛОВД одновременно с двумя таджиками, поваром и курьером. Навстречу движется плотная толпа, таджики торопливо уступают дорогу. Прохожие нас не замечают.

Рейд

— Стоять. Документы готовим. Эй, приятель, а ты куда?

Утро понедельника. Стройка на окраине Москвы. В рейды инспекторы ФМС должны выходить в костюмах, и рабочие обалдело смотрят, как люди в пальто и одинаковых лиловых галстуках, хлюпая офисными туфлями, продираются через бурую грязь.

Сегодня люди в галстуках, по терминологии ФМС, «берут объект». «Объекты» — это вокзалы, рынки, заводы, стройки. После распоряжения мэра что-нибудь «берут» почти каждый день. На небольшом объекте справляются силами ФМС, на крупный берут милицию или ОМОН. Сегодняшний рейд — образцово-показательный, и кроме десятка инспекторов в нем участвуют две съемочные группы ТВ.

Пока на «захват объекта» операция не тянет: люди в спецовках послушно бредут под конвоем людей в пальто. Человек 40 загоняют в здание дирекции. Большинство — украинцы и молдаване. Рассаживаются на скамьях в комнате дирекции, костерят инспекторов на трех языках. «Чё пришли? У нас один люди хачи, остальной — не хачи», — удивляется кто-то.

— Что это они расселись? — подпрыгивает инспектор ФМС. — Встали все!

Скамьи отодвигают, рабочих выстраивают плечом к плечу. В бытовки за документами отправляют под конвоем, в туалет выпускают по одному.

— Давайте приучаться к дисциплине, — ласково, как школьный учитель, говорит инспектор. — Пока один не вернулся, остальные никуда не идут.

Рабочие молчат.

Туалеты для Ространснадзора

— Нам, пожалуйста, журнал технической безопасности, — говорит секретарю дирекции инспектор УФМС Анатолий Шумарин. — И два кофе.

Для инспекторов это обычная хитрость: в журнале расписываются все рабочие. ФМС его изымает, и дирекция уже не может утверждать (как это часто бывает), что впервые видит этих людей.

Для компаний штраф за каждого обнаруженного ФМС нелегала — от 250 до 800 тысяч рублей. Платить обязан не подрядчик, а непосредственный наниматель. Это может быть фирма-посредник, однодневка, оформленная на прораба. Чаще всего ее следов не найти, а денег не получить.

— Вы знаете, что такое строить в Москве? Нет, вы не знаете! — горячится руководитель строительства Стефан. Он поляк, но много лет работает в России; его срочно вызвали с другого объекта, на стройке он обнаружил брошенные экскаваторы и людей в галстуках, копающихся в его документах. — Все, что мы делаем, — это проходим проверки. И между ними иногда успеваем что-нибудь строить. Например, чтобы поставить туалеты, нужно согласование Ространснадзора. И за какую холеру, — взмахивает руками Стефан, — Ространснадзору наши туалеты?!

По словам Стефана, ему все равно — русских рабочих нанимает прораб или молдаван. Только русских практически не найти. «В 1990-е вы сами уничтожили рабочих как класс».

Но дело не только в этом. Брать нелегалов выгодно: не нужно тратиться на разрешения и квоты, и всегда можно не заплатить рабочим вовсе. Обычная схема: прораб нанимает людей, обещает заплатить позже и после сдачи объекта исчезает. Рабочие ждут, жалуются подрядчикам, порой бывают биты охраной и в конце концов переходят на новый объект. Где все, скорее всего, повторится.

— Первый раз — кинули, второй раз — кинули, — загибает пальцы немолодой молдаванин Иван. — Может, тут заплатят, — уверенности в его голосе нет, только безнадежность.

Несмотря на это, молдавские рабочие увереннее и смелее, чем таджики и узбеки, которых я встретила в ЛОВД. Они давно в России, им больше платят, многие перевезли семьи и обзавелись жильем. Проверка ФМС для них — не божья кара, а привычная неприятность. С каждой зарплаты они отдают прорабу тысячу рублей — «налог на ментов».

Что бывает федеральным

— Ты глянь, поляк на стол сел, — шепотом удивляется Анатолий Шумарин. — Мы тут работаем, а он перед нами на столах сидит. Ну ладно бы еще за столом…

Инспекторы разделяются. Часть допрашивает Стефана и регистрирует пойманных рабочих, остальные идут к бытовкам. Распахивают двери, топчутся между двухэтажных нар: «Эй, телевидение, тут человек спит, иди снимай!»

В узкой клетушке пахнет потом, цементом, строительной пылью. Грязные робы на крючках, двухэтажные койки у стен, на полке в предбаннике — запасы еды: пять батонов и два пакета с горохом. Всё.

Одного из трех найденных в бытовках рабочих эфэмэсовцы уводят с собой. Двое оказываются россиянами. Володя — из Калужской области. Леня — военный пенсионер из Подмосковья.

За инспекторами идут телевизионщики. Съемочная группа НТВ вламывается в бытовку, загораживает проход. Володя демонстративно отворачивается к стене.

— Почему без разрешения в России работаешь? Говори, не ломайся. — Корреспондент лет 25 наставляет на Володю микрофон.

— А вы кто?

— Мы с федерального канала. В нашей стране, — энтэвэшник делает ударение на «нашей», — федеральным бывает или розыск, или канал. Тебе, мужик, повезло, что пока пришел только канал.

…Мне очень стыдно за то, что тоже зашла с ними.

— Да ладно, ты небось в школе хорошо училась? Ну вот. А я дурак был. — Володя спокойно курит на пороге, щурится на тусклое солнце. — Что поделаешь: кто-то должен работать, а кто-то — жить.

Стратегический объект

Вторник, отделение УФМС «Гольяново», 8 утра. Кабинет начальника отделения Александра Бобрика похож на военный штаб. Стол завален бумагами, хмурые люди склонились над картой, обсуждаются стратегии захвата, «методы подхода» и количество «бойцов».

Сегодня ФМС «берет» Локомотиво-ремонтный завод. Участвуют два десятка инспекторов и наряд милиции.

— Объект стратегический, — инструктирует инспекторов кто-то. — Нужно, чтобы были результаты. Учтите, это личное пожелание Швырева (замначальника УФМС по Москве. — Е. Р.). — Сотрудники внимательно слушают. В этот раз они без костюмов: все-таки захват.

Холодно, с неба сыплется ледяная крупа, вокруг завода тянется городская изнанка: шпалы, черные отвалы снега, брошенный вдоль дороги металлический хлам.

В цех врываемся не хуже спецназа: отряды по нескольку человек рассредоточиваются по огромному помещению, пролезают под выставленными для покраски вагонами, заглядывают в окна. Оттуда удивленно высовываются русые головы: большинство рабочих — россияне. Смотрят насмешливо, спокойно достают паспорта. За чиновников неловко: будто взрослые дяди играют в войну.

Минут за 20 ловим одного узбека и киргизскую уборщицу. К обоим приставляют по милиционеру, узбека приковывают наручниками. То ли для фотографии, то ли потому, что стратегический объект.

На площадке между вагонами курят две тетки. Спрашиваю, много ли на заводе гастарбайтеров.

— Ой, до хера. Только они попрятались. Вы лучше в мясной цех сходите. Их там полно.

— Что же вы их закладываете?!

— А чего они — «чурки»? — обижается женщина. — Ой, вы мальчика не видели? Молоденький такой, чернявый, уборщик. Его не забрали, нет? Вы уж, если что, за него заступитесь, а то жалко. Али зовут.

Женщина не догадывается, что «Али» и «чурки» — одни и те же люди.

Мясной цех

Мясной цех инспекторы находят сами. Наверное, по запаху тухлого мяса. Владелец цеха, немолодой усатый армянин, невозмутимо стоит у входа. «ОБЭП приходил, Санэпиднадзор приходил. Пятый раз с начала года приходят».

Судя по тому, как выглядит цех, пройти проверку Санэпиднадзора он не может. Но регулярно проходит. Уточняю у повара-молдаванки: «А ваш хозяин — это тот армянин?»

— Что вы. Он не армянин. Он москвич. — В голосе — уважение.

Поднимаемся наверх. На чердаке оказывается общежитие рабочих. Те же, что в бытовках на стройке, двухэтажные нары, старая мебель, картинки по стенам. Напуганных жителей собирают в коридоре: таджичка в пестром халате, узбеки, несколько украинцев и молдаван. Милиционеры вяло подгоняют вниз, скучают.

— Мы неделю назад общежитие брали. Зашли, двери выламываем, все выламываем, чурки разбегаются, — мечтательно вспоминает один. — А тут?..

Одна из дверей общежития оказывается заперта. Менты бросаются к ней, как дети к игрушке: бьют ногами, пытаются вышибить с разбега, находят лом и сбивают замок. За дверью оказывается примитивный спортзал: штанга, гантели, самодельный тренажер. Милиционеры берут эспандер, растягивают одним пальцем, ржут.

Один из ментов обыскивает чью-то комнату. Сбрасывает на пол матрасы, обшаривает шкафы, вытряхивает найденные под кроватью пакеты. Спрашиваю других милиционеров, что ищет. Те молчат, незаметно отодвигаются.

Внизу, в холле здания, уже собраны пойманные мигранты. Шестеро с локомотивного завода, 28 — из мясного цеха. На железном столе рядом с большим мясницким ножом сложены паспорта. У одного из рабочих документов не оказывается.

«Вот его в приемник (Центр содержания иностранных граждан.Е. Р.) и отправим, — переговариваются чиновники. — Рейд важный, так что хоть одного выдворить нужно».

Женщин-поваров ведут в цех, требуют показать, как они обычно работают: видеозапись — доказательство, что гастарбайтеры действительно здесь работают. Девушка из пресс-службы ФМС снимает на камеру, морщась, переступает на шпильках через ошметки мяса.

— Интересно, а сами таджики это мясо едят? — спрашивает кто-то.

— Ой, да кто ж таджиков мясом кормит? — брезгливо отвечает пресс-секретарь.

— …Ограбили! Деньги украли!

В холле появляется Марина. Среди рабочих цеха она единственная русская, вот ей и разрешили уйти. Вместе с майором милиции поднимаемся наверх. Замок на двери комнаты Марины грубо сорван, матрас перевернут, по полу рассыпаны диски. Пропали лежавшие под матрасом десять тысяч рублей и компьютерный модем. В складках одеяла — распотрошенная сумочка. Кошелек пуст. «400 рублей тут было», — недоуменно говорит Марина. — А мелочь не взяли…»

Без слов понятно: рабочие были под охраной внизу. Наверх поднимались только милиционеры и сотрудники ФМС.

— Я заявление подам, в прокуратуру напишу. — Марина тихо всхлипывает.

— Ой, женщина плачет. Не могу смотреть, — картинно вздыхает еще один инспектор. С хохотом расходятся.

Ментам пора гнать рабочих в автобус, везти в УФМС оформлять штрафы. Один из таджиков выходит вперед: «Пусть нас сначала наверх пустят. Может, наши деньги тоже пропали!» Остальные останавливаются, ждут.

Молодой милиционер хватает таджика под локоть, тот упирается.

— Все в автобус, я сказал, — голос милиционера превращается в визг. Видно, что он еще не привык чувствовать свою власть, не верит, что его будут слушать. — По закону о полиции я имею право применять силу!

Крик жалко обрывается, но таджик уже сник. Он опускает голову, дергает плечом, высвобождая руку. И понуро идет к дверям.

…Рабочих заталкивают в зарешеченный милицейский автобус, менты с трудом втискиваются туда же. «Чё за херня? Какой дурак станет связываться из-за десятки?» — обсуждают они.

Отходим в сторону с начальником-майором. Он расстроен и зол, ему тоже ясно, что это свои: «Теперь у нас УСБ неделю жить будет. Всем проверку на полиграфе проходить. Идиоты! Не найду вора — всех накажу. Такой человек в полиции работать не должен».

…Сидя на разворошенной койке, Марина беззвучно плачет. По щекам идут красные пятна, плечи дрожат. Марина приехала на заработки из Пензенской области. «Деньги детям хотела отправить, на школу. Зарплату только что получила, 15 тысяч».

…Коридор гольяновского отделения УФМС разрисован граффити почти до потолка. «Бахтиер, Самарканд», «Привет, Ташкент!». Крупно — мстительное: «ФМС — КАЗЛЫ!». Дверь в конце коридора запирается, и он превращается в изолятор. Оттуда задержанных по одному вызывают подписывать протокол.

На казенной зеленой стене в кабинете инспекторов рядом с семейными фотографиями висит большой портрет Дзержинского.

— Это мотиватор, — охотно объясняет старший инспектор Александр Старков. — Мы же на работе сутками. Иногда думаю: «Ох, надоело, бросить бы все». А потом смотрю на Феликса Эдмундыча, вспоминаю, как он трудился на благо нашей страны, когда ей было особенно тяжело. И — остаюсь.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera