Сюжеты

Марина Голдовская: «Быть самой собой — без оглядки»

Новый фильм документалиста с мировым именем «Горький вкус свободы» посвящен Анне Политковской

Этот материал вышел в № 36 от 6 апреля 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Общество

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

Картина начала фестивальную жизнь (сейчас в Бразилии проходит ретроспектива фильмов режиссера), будем надеяться, что увидят ее и наши соотечественники. — Новейшая история России еще не написана. Однако есть поразительная документальная...

Картина начала фестивальную жизнь (сейчас в Бразилии проходит ретроспектива фильмов режиссера), будем надеяться, что увидят ее и наши соотечественники.

— Новейшая история России еще не написана. Однако есть поразительная документальная киноантология Голдовской, ее следовало бы показывать на истфаке. В этих фильмах — антарктическая экспедиция и Московская Олимпиада. Просыпающееся самосознание человека («Архангельский мужик»), ветер перемен и сами перемены («Вкус свободы», «Повезло родиться в России», «Дети Ивана Кузьмича», «Князь», «Осколки зеркала»), возвращение к истории («Власть Соловецкая»). Думали ли вы, что окажетесь летописцем?

— Мама мечтала, чтобы я стала историком. Не вышло. Решила стать оператором. Жизнь сама выносит туда, куда тебя тянет. К примеру, становиться режиссером не входило в мои планы. Но я сняла «Ткачиху» с сокурсником Никитой Хубовым. Для 1968 года картина необычная. Снимали новым «методом наблюдения». Появились первые синхронные камеры: 10 минут можно было бесшумно фиксировать поток жизни. Мы пытались понять про жизнь ткачих: о чем они думают, почему рвутся на захолустную фабрику? Сельские девочки бежали от тоскливой жизни, мечтали о молодых людях, учебе в техникуме. Но их накрывала та же беспросветность, 8 часов на ногах, беготня от одной машины к другой. Однако в этих девочках бродила мечта, бередящая еще живые души…

— Начиная с революционной для своего времени «Ткачихи» вы транслируете идею фильма — «путешествие в человека».

— Да. Но начальство, увидев довольно мерзопакостную жизнь, испугалось настолько, что велело фильм смыть. Чудом я сохранила минут тридцать. Это одна из важнейших для меня работ. Моя взлетная полоса. Я работала оператором на картине. Когда ведешь «длительное наблюдение», невольно превращаешься в режиссера. Я поняла, что могу делать картины самостоятельно.

— Как выбираете темы? Или они выбирают вас?

— За 25 лет при советской власти и 23 года постсоветского времени я не сделала ни одной картины, которую не хотела бы делать. Темы являлись одна за другой. К примеру, свекровь подруги была цирковой артисткой. Женщина абсолютно одержимая. Я поняла, что меня интересуют одержимые люди. В самом характере такого человека заключен конфликт. При советской системе документальное кино напоминало доску почета, а в подобных неукротимых характерах я чувствовала возможность драматизма. Я сама немножко «ку-ку» — без остатка отдаю себя работе.

— Таким образом, вопрос, почему вы сделали фильм об Анне Политковской, отпадает.

— Конечно. Хотя я не сразу в ней эту одержимость почувствовала.

— Судя по первым эпизодам, вы затевали иную историю. И кажется, Саша Политковский, Анин муж, звезда всенародно любимого «Взгляда», вас тогда интересовал больше?

— Когда в стране начались тектонические сдвиги, подумала: нужно эту бурлящую событиями жизнь снимать — хотя бы любительской камерой. В 1991-м я делала фильм «Вкус свободы» по заказу американцев. Их интересовала судьба перестройки. Моя идея сделать фильм о семье, которая отражала бы перемены в головах людей, им понравилась. Я начала снимать кино про Политковских. Саша был публичной фигурой, много ездил по командировкам. Аня оставалась дома с детьми. Я в маленькой квартире на улице Герцена проводила с ней много времени. Очень подружились.

— В начале фильма она — студентка журфака, вдохновенно мечтающая о профессии, влюбленная. Это самый сильный из магнитов фильма: как меняется героиня. Как в нее просачивается боль других: беженцев, матерей, потерявших сыновей, — всех, против кого развязана тотальная война.

— Ну да, в начале 90-х она была другой. Но и тогда безумно нравилась мне как личность. Очень верный человек, ясно выражающий мысли. Полностью отдающий себя детям, мужу…

— Она доверяет вам откровенные признания. В вашем фильме Анна — светлая, женственная, смешливая, кокетливая, миролюбивая. Такая, какой мы ее знали. Ведь многие представляют Политковскую эдакой фронтовой фурией, для которой война — допинг.

— Она была красивая. Чистосердечная. Делилась со мной мыслями, бедами. К примеру, у Саши возникли проблемы с алкоголем… Мы думали: как быть? Она мне очень верила. Тогда это была еще счастливая семья.

— Как возникла идея продолжить фильм «Вкус свободы»?

— Та картина — одна из моих любимых. Но у меня были сомнения, стоит ли ее показывать в России, поскольку в фильме Аня говорила о возможном разводе. Они попросили пока здесь фильм не показывать. Через девять лет после той картины я узнала, что Политковские расстались, что Аня работает журналистом, делает репортажи из Чечни. Меня это поразило — она же такая домашняя, теплая. Не военная. Я позвонила, она позвала меня в гости. Когда я пришла, увидела изменившегося человека. Она стала собранной, целеустремленной, фанатично увлеченной работой. «Аня, вам не страшно ездить в Чечню, вас ведь арестовывали?» — «Когда работаешь — не страшно. Приезжаешь сюда — ой-ой-ой, неужели это было?» Я стала записывать разговоры. Не интервью, мы просто говорили о жизни. Знаете, две женщины сидят и разговаривают на кухне. И записывала я не только ее. У меня в архиве примерно две с половиной тысячи часов материала. Я тогда снимала постоянно.

— В картине ощущается, как «душнеет» в стране. Вы следуете по драматическим пикам истории. Война в Чечне, Дубровка, Беслан. Меняется страна, лица людей. И лицо Ани становится жестче. Да и сама ваша дилогия о «вкусе свободы» превращается во внутреннюю полемику, спор о крушении надежд.

— Конечно, во «Вкусе свободы» — ток перестроечной эйфории. После Аниной гибели осталась такая горечь… «Горький вкус свободы» — картина о несбывшихся чаяниях.

— Вот Анна на своей кухне рассказывает про мать, 14-летнего сына которой натурально замочили в сортире. Начинаешь понимать, почему она возвращалась в Чечню. Говорят об отравлении войной. Но это обостренное чувство ответственности за то, что происходит в стране. В фильме видно, как сама жизнь затягивала ее в эту воронку. Она не могла отказаться, отказать — на нее наделись, рассчитывали. В редакцию ходоки шли к Политковской.

— Про Аню сделано немало картин, есть хорошие. Я решила рассказать о том, что она не была солдатом. Она сама повторяла: «Я абсолютно не военный человек, боюсь всего, что стреляет». И такой мирный человек оказывается на передовой для того, чтобы объяснить нам, что это за война.

— Итак, портрет на фоне страны. К чему же мы пришли?

— К ощущению тревоги. Но все-таки есть молодежь, ситуация как-то неочевидно оживляется. Я не политик — я градусник. Чувствую, когда поднимается температура.

— Хорошо, что в фильме есть противоречивые высказывания о работе Анны, это придает портрету полифонию. Много ли вы записали спорных отзывов, в чем их главный посыл?

— Хотелось сделать объемный портрет. Услышать разные точки зрения. Однажды спрашиваю известного фотожурналиста, нет ли у него фото Ани на войне. Он как резанул: «Никогда и не собирался ее снимать!» Тогда я поняла, что отношение в среде журналистов к ней неоднозначное. Возможно, потому, что она была прямым человеком. Не скрывала пристрастий. К тому же писала мрачные репортажи. Люди устают читать про безысходное, подспудно накапливается неприязнь к автору, их удручающему: ну сколько можно про одно и то же! Значит, если ничего не меняется, надо молчать?

— В вашей фильмографии галерея кинопортретов: от стеклодувов, нефтяников до именитых мастеров культуры (Завадского, Ефремова, Ульянова, Аркадия Райкина). Встречи с этими людьми меняли ваше мировосприятие?

— Конечно. Ты проводишь с человеком не только время съемки, а продолжаешь диалог, работая над материалом. Всматриваешься, вслушиваешься в человека. В этом анализе сам меняешься. Это метод называется «прямое кино» — откровенное общение. Если оно не затрагивает душу, перестаю снимать.

— То есть человек, вам не симпатичный, не может стать героем фильма?

— Я должна его любить. Если он мне не нравится, не имею права показывать его хорошим, иначе солгу зрителю. Делать про то, какой он плохой, — значит обмануть его… Он же не собирался выглядеть негодяем.

Судьба каждого из моих героев — кусок моей жизни. В 1993-м снимала фильм «Дом с рыцарями» про арбатских москвичей. Включаю телевизор, вижу необыкновенного человека. Красивого. Бурного. Анатолий Наумович Рыбаков, книги которого любила. Подумалось: здорово бы его поснимать. На следующий день возвращаюсь со съемок, голодная. В кармане приглашение во французское посольство. Думаю: зайду перекушу. Первым встречаю Рыбакова. Он согласился сниматься. Длилось это три года. Море материла.

На последней съемке в Нью-Йорке сказал: «Что ты все снимаешь, ты же не сделаешь фильм, кому сейчас нужна картина обо мне?» Через пять дней он скончался. В 2006-м я закончила картину. Почувствовала, что теперь она нужна. Опять Сталин возвращается…

— Что ж он к нам все время возвращается?

— Люди замаялись бесконечной социальной лихорадкой. Кроме того, о Сталине мечтают кто? Не пострадавшие. А перестройку делали люди из семей, пострадавших от тоталитаризма.

— Повлияла ли на вас Аня?

— Повлияла. Я почувствовала, что можно быть самой собой без оглядки. Набраться мужества бить в одну точку. Я ее спрашивала: «Аня, вы не устали?» — «А кто туда поедет? Это опасно. У меня уже налажены контакты». Она как-то деятельно вдохновляла. Я для себя не формулировала, но тоже продолжала делать только то, что хочу. Я впервые ощутила вкус к социальному кино, когда делала фильм «Восьмой директор» о Тутаевском моторном заводе. Приехал на студию министр автомобильной промышленности Поляков, топал на меня ногами за эту «критическую картину». Но вдруг вокруг что-то начало шевелиться… Потом был фильм по сценарию Геннадия Лисичкина «Центр притяжения», о семейном подряде, — тоже новая тема. Меня опьянила возможность задуматься: почему у нас косность душит все прогрессивное? После показа по телевизору «Центра притяжения» обрушился шквал звонков: у нас меняется политика? Потом я сделала «Архангельского мужика», которого то «закрывали», то «открывали». Сегодня трудно представить: документальная картина влияла на общественное мнение!

— Сегодня же документальное кино загнано в фестивальное гетто.

— Я сформирована профессией. Продолжаю дуть в свою дуду. Поэтому мои картины нигде, кроме фестивалей, не востребованы. Фильм «Три песни о Родине» даже не показали по телевидению.

— У фильма «Горький вкус свободы» шансов еще меньше. После смерти Анны могли бы вы снова, как в вашем известном фильме, утверждать: «Повезло родиться в России»?

— Все равно сказала бы, что повезло. Повторяю это своим американским друзьям, студентам. Нигде я не прожила бы столь драматичной, но захватывающей жизни. Особенно когда находишь в ней свое место.

— С одной поправкой… если тебя не убивают.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera