Сюжеты

День полета

(история фотографии)

Этот материал вышел в № 37 от 8 апреля 2011 года
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

У каждого поколения есть своя точка «отрыва» — когда общественное, растворяясь, как сахар в чае, становится твоим личным вкусом, и когда личное, обретая вселенское значение, побуждает тебя к невероятным, никак неосознаваемым, стихийным...

У каждого поколения есть своя точка «отрыва» — когда общественное, растворяясь, как сахар в чае, становится твоим личным вкусом, и когда личное, обретая вселенское значение, побуждает тебя к невероятным, никак неосознаваемым, стихийным поступкам.

В мартовском номере газеты «Совершенно секретно» опубликованы отрывки из книги «Юрий Гагарин», выходящей к 50-летию первого полета в космос. Публикацию сопровождают фотографии Юры, его мамы, космонавтов на тренировке и аппарата после приземления, они все подписаны, последнее — фото, где неизвестные ликующие молодые люди идут по улице Горького — без подписи. Понятно: народное ликование безымянно.

Поскольку я — один из персонажей, запечатленных на этой фотографии, поскольку и у меня есть почти такая же, снятая несколькими секундами раньше или позже, поскольку варианты этой фотографии, сделанной неизвестным мне репортером, обошли в апреле 1961 года все ведущие газеты мира, я хочу внести свой малый вклад в историю.

Еще «шестидесятники» были понятием из обихода ХIХ века, еще «диссиденты» были термином из словаря иностранных слов, еще Эдуард Лимонов был известен в «узких кругах» любителей поэзии как молодой стихотворец, умеющий шить брюки на заказ, а первая несанкционированная партией и правительством демонстрация прошла по Москве 12 апреля 1961 года в 9.30 утра от Красной площади до Маяковки, что и запечатлено на фото. Причем на обратном пути от Маяковки к центру.

Прошу обратить внимание на время: Гагарин стартовал в 9.07, первое сообщение от него на землю поступило в 9.48, а мы уже были на улице. Сообщение о том, что ему — старлею — присвоено звание майора, мы услышали на Лобном месте, где совершенно растерянный, потерявший государственную непререкаемость, топтун в гражданском дергал меня за рукав пальто и просил слезть с единственно возможного возвышения на Красной площади, а я в ответ требовал объяснить, что я не так говорю, а точнее, кричу. Известие, что Гагарин приземлился, застало нас уже на площади Маяковского, маршрут был выбран нами, двадцатилетними, автоматически: на Маяковке тогда читали стихи. И мы их читали в тот день, жаль, не помню, что, но Маяковского, что-то впоследствии надменно презираемое, а тогда ближе всего совпадавшее с настроением нашей — вот не знаю, как сказать, толпы, команды, бригады, скажу — компании, хотя за этот недлинный, в общем, маршрут нас стало человек 600.

А когда мы где-то около одиннадцати вернулись в альма-матер, раздался звонок из университетского парткома: занятия отменяются — все на демонстрацию. Наши начальники, едва успевшие снять шляпы, ответили с опасливой гордостью: а мы уже вернулись.

Вот и пришел момент объяснить, кто это мы.

Вся первая шеренга — студенты ИВЯ — Института восточных языков на правах факультета при Московском государственном университете. Размещался он на той же самой Моховой в исторических зданиях, наше, если смотреть от Кремля, правое. Теперь он помещается там же, но давно переименован в Институт стран Азии и Африки, сокращенно ИСАА.

Факультет был маленький и молодой, еще первого выпуска не было, и отношения между студентами и педагогами были неформальные, освященные традициями ритуалы над нами не довлели и в кабинет к директору института, Александру Александровичу Ковалеву, было проще зайти, чем записаться на прием.

Что погнало нас на улицу? Почему, услышав про полет Гагарина, мы без единой задней мысли рванули из университетских аудиторий и куда дели свои «задние мысли» наши уважаемые профессора-преподаватели — ведь у них-то они, несомненно, должны были появиться? Я принадлежу к тому поколению, которое делилось на физиков и лириков и уже не видело себя в юношеских снах летчиками. Так что восторг наш не имел характер компенсации за несбывшиеся мечты, хотя всех попадавшихся по дороге военных летчиков качали. Видимо, у каждого поколения есть своя точка «отрыва» — когда «счастлив, что я — этой силы частица, что общие даже слезы из глаз», когда общественное, растворяясь, как сахар в чае, становится твоим личным вкусом, личным ощущением и когда личное, обретая вселенское значение, побуждает тебя к невероятным, никак неосознаваемым, стихийным поступкам. Я так хорошо помню эту «точку отрыва», потому что так же твердо помню и точку своего «приземления». Она уже относится не ко всему поколению, но для меня она была поставлена в августе 68-го, когда на берегу Лены, в 80 километрах ниже Жиганска, я услышал все по тому же радио о вводе наших войск в Чехословакию. Не знаю, как другие, а я эту обретенную в апреле 61-го невесомость преодолевал больше семи лет.

Надо сказать, что самыми популярными на следующий день были в прессе два варианта фотографий: эта — с разорванным плакатом из тонкой бумаги «Слава первому советскому космонавту», который несли сразу несколько человек и кто-то непременно следил, чтобы куски не перепутались, и фотографии студентов-медиков с лозунгом, написанным отдельными буквами на белых халатах, — очень, надо сказать, выразительно смотрелись. Но вышли они почти на два часа позже нас, по сигналу парткома, когда мы уже вернулись.

За «несанкционированность» нашей акции никого, как я помню, к ответу не призвали, она прошла как бы незамеченной, но у меня есть вполне обоснованное подозрение, что это мы побудили начальство выпустить восторженного джинна из студенческой бутылки. И потому они нас простили. Именно в такой последовательности.

Я уже давно не востоковед, а востокодед: в Китае живет мой двухлетний внук, который еще ни разу не был в России, и ему, когда он подрастет, будет нелегко опознать своего предка на этой фотографии. Я и сам готов назвать человек пять-шесть, остальных помню только в лицо.

Мы вовсе не были восторженными идиотами, но в каждом (так, по крайней мере, мне кажется) засело это удивительное ощущение вхождения в историю. Что интересно: на снимках нет никого из преподавателей ИВЯ, ни одного — желание не светиться, или приобретаемое с возрастом недоверие к стихийному проявлению собственных чувств, нам еще недоступное? — не знаю.

А два дня спустя, 14 апреля, я отказался идти на встречу прибывающего в Москву героя космоса. Уже была разнарядка, старшие групп, отведенные группам учащихся места стояния и казенные флажки, врученные для массового размахивания. И вернувшиеся с этой встречи мои соученики были потухшие, хотя стояли они на хорошем месте и машину с Гагариным могли разглядеть с малой дистанции, но счастливая связь с ним возникла снова только в минуту, когда он шел по Красной площади и у него развязался шнурок на ботинке. Впрочем, это мы смогли разглядеть только по телевидению.

Об этой пропасти между душевным порывом и государственным восторгом я думаю, когда смотрю на старую, полувековой давности фотографию.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera