Мнения

Неполитическое

Из книги «Блаженство»

Этот материал вышел в № 24 от 5 марта 2012
ЧитатьЧитать номер
Политика

Дмитрий Быковобозреватель

 

Из книги «Блаженство»

 

Петр Саруханов — «Новая» За последний год я написал много стихов — держать себя в тонусе полезно: еженедельное сочинение «Гражданина поэта» и «Писем счастья» в конце концов помогает накачать мускулы и подыскать форму для нового, довольно сложного содержания. Ближе к будущей зиме я соберу все это в книжку. По разным причинам это был очень счастливый год — дай Бог, и дальше не хуже, — и я надеюсь, что это чувство хоть в малой степени передастся читателю.

Некоторые нелюбители «Гражданина поэта» попрекали автора отходом от лирики: мол, когда-то он писал недурные стишки, но потом ушел в политику. Политика никогда еще не мешала лирике, и я бы хотел, чтобы эта небольшая часть новых текстов, присланных по просьбе редакции в подтверждение того, что жизнь после выборов продолжается, утешила таких читателей. 
 


Блаженство

Блаженство — вот: окно июньским днем,
И листья в нем, и тени листьев в нем,
И на стене горячий, хоть обжечься,
Лежит прямоугольник световой
С бесшумно суетящейся листвой,
И это знак и первый слой блаженства.
 
Быть должен интерьер для двух персон,
И две персоны в нем, и полусон:
Все можно, и минуты как бы каплют,
А рядом листья в желтой полосе,
Где каждый вроде мечется — а все
Ликуют или хвалят, как-то так вот.
 
Быть должен двор, и мяч, и шум игры,
И кроткий, долгий час, когда дворы
Еще шумны, и скверы многолюдны:
Нам слышно все на третьем этаже,
Но апогеи пройдены уже.
Я думаю, четыре пополудни.
 
Но в это сложно входит третий слой,
Не свой, сосредоточенный и злой,
Без имени, без мужества и женства —
Закат, распад, сгущение теней,
И смерть, и все, что может быть за ней,
Но это не последний слой блаженства.
 
А вслед за ним — невинна и грязна,
Полуразмыта, вне добра и зла,
Тиха, как нарисованное пламя,
Себя дает последней угадать
В тончайшем равновесье благодать,
Но это уж совсем на заднем плане.
 


Александрийская песня

Был бы я царь-император,
В прошлом великий полководец,
Впоследствии тиран-вседушитель, —
Ужасна была бы моя старость.
Придворные в глаза мне смеются,
Провинции ропщут и бунтуют,
Не слушается собственное тело,
Умру — и все пойдет прахом.
 
Был бы я репортер газетный,
В прошлом — летописец полководца,
В будущем — противник тирана,
Ужасна была бы моя старость.
Ворох желтых бессмысленных обрывков,
А то, что грядет взамен тирану,
Бессильно, зато непобедимо,
Как всякое смертное гниенье.
 
А мне, ни царю, ни репортеру,
Будет, ты думаешь, прекрасно?
Никому не будет прекрасно,
А мне еще хуже, чем обоим.
Мучительно мне будет оставить
Прекрасные и бедные вещи,
Которые не чувствуют тираны,
Которые не видят репортеры.
Всякие пеночки-собачки,
Всякие лютики-цветочки,
Последние жалкие подачки,
Осенние скучные отсрочки.
Прошел по безжалостному миру,
Следа ни на чем не оставляя,
И не был вдобавок ни тираном,
Ни даже ветераном газетным.
 
* * *
Приговоренные к смерти, 
наглые он и она,
Совокупляются, черти, после бутылки
 вина.
Чтобы потешить расстрельную братию,
Всю корпорацию их носфератию
В этот разок!
Чтобы не скучно смотреть 
надзирателю
Было в глазок.
Приговоренные к смерти, 
не изменяясь в лице,
В давке стоят на концерте, 
в пробке стоят на Кольце,
Зная, что участь любого творения –
Смертная казнь через всех 
растворение
В общей гнильце,
Через паденье коня, аэробуса,
Через укус крокодилуса, клопуса,
Мухи цеце,
Через крушение слуха и голоса,
Через лишение духа и волоса,
Фаллоса, логоса, эроса, локуса,
Да и танатоса в самом конце.
Приговоренные к смерти спорят 
о завтрашнем дне.
Тоже, эксперт на эксперте! 
Он вас застанет на дне!
Приговоренные к смерти преследуют
Вас и меня.
Приговоренные к смерти обедают,
Приговоренные к смерти не ведают
Часа и дня.
О, как друг друга они отоваривают — 
в кровь, в кость, вкривь, вкось,
К смерти друг друга они приговаривают и приговаривают «Небось!».
Как я порою люблю человечество –
Страшно сказать.
Не за казачество, не за купечество,
Не за понятия «Бог» и «Отечество»,
Но за какое-то, б…дь, молодечество,
Е… твою мать.
 
* * *
Вынь из меня все это — и что останется?
Скучная жизнь поэта, брюзга 
и странница.
Эта строка из Бродского, та из Ибсена –
Что моего тут, собственно? 
Где я истинный?
Сетью цитат опутанный ум ученого,
Биомодель компьютера, в Сеть 
включенного.
Мерзлый автобус тащится по окраине,
Каждая мелочь плачется о хозяине,
Улиц недвижность идолья, камни, 
выдолбы…
Если бы их не видел я — что я видел бы?
Двинемся вспять — и что вы там 
раскопаете,
Кроме желанья спать и культурной 
памяти?
Снежно-тускла, останется мне 
за вычетом
Только тоска — такого бы я не вычитал.
 
Впрочем, ночные земли — и эта самая –
Залиты льдом не тем ли, что и тоска моя?
Что этот вечер, как не пейзаж души моей,
Силою речи на целый квартал 
расширенный?
Всюду ее отраженья, друзья и сверстники,
Всюду ее продолженье другими 
средствами.
Звезды, проезд Столетова, 
тихий пьяница.
Вычесть меня из этого — что останется?
 
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera