×
Сюжеты

Мы нас самим себе простили

В венецианской программе «Горизонты» состоялась мировая премьера фильма Алексея Балабанова «Я тоже хочу»

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 102 от 10 сентября 2012
ЧитатьЧитать номер
Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

 

В венецианской программе «Горизонты» состоялась мировая премьера фильма Алексея Балабанова «Я тоже хочу». Микст воздушной сказки, антиутопии, притчи и… жестокого романса. И все это упаковал в свое любимое роуд-муви...

К Балабанову мировое киносообщество относится с настороженностью.  Главные киносмотры мира, как правило, игнорируют работы режиссера  прежде всего из соображений политкорректности (будто политкорректными можно назвать арт-опусы  Триера или Тарантино!). Впрочем, его самая скандальная, бескомпромиссная  картина, высказывание наотмашь «Груз 200», была показана в Венеции в 2007 году, но во внеконкурсной программе и в то время, пока журналисты еще приземлялись в венецианском аэропорту. В конкурсе в тот год участвовали «12» Никиты Михалкова.

И вот после печальной мелодрамы «Мне не больно», бандитской эксцентриады «Жмурок», гиньольного прочтения булгаковского «Морфия», клаустрофобической лирики «Кочегара» Алексей Октябринович снова развернулся на 180 градусов и снял вроде бы неожиданное, и в то же время совершенно балабановское кино.  Микст воздушной сказки, антиутопии, притчи и… жестокого романса. И все это упаковал в свое любимое роуд-муви.

Отвоевывать счастье за тридевять земель, помнится, отправлялись ходоки Луцика и Саморядова в нетленной «Окраине». Простые люди искали надежды и справедливости в Москве, и Кремль, не  оправдавший их надежд, горел синим пламенем.

Ходоки Балабанова  в черном лэнд крузере едут за счастьем к мистической Колокольне, которая затерялась где-то между Санкт-Петербургом и Угличем, по соседству с неработающей атомной станцией.

Среди сталкеров: Музыкант (рок-музыкант из группы «АукцЫон» Олег Гаркуша), Бандит (друг Балабанова Александр Мосин), Друг Бандита со своим престарелым Папашей. Бандит про свою киллерскую работу рассказывает весело и беззлобно, заедая байки воблой малосольной. По дороге они прихватят девушку по имени Любовь (Алиса Шитикова). Любовь поведает горькую историю вынужденного беспутства. Мать у нее сильно больная, один путь честной, но бедной  выпускнице филфака – в проституцию. Любе велят двигаться за счастьем в одиночку и – чтобы наверняка -  голой (невольная цитата из «Живет такой парень», где голая Любовь, она же Смерть изумляла неиспорченные сердца дальнобойщиков). Далее следует неспешное путешествие в ядерную зиму, откуда единственный шанс выбраться – вознестись, телепортироваться в небо, под аккомпанемент и поэтические размышления Леонида Федорова («АукцЫон»).

Песни, как обычно у Балабанова,  дообъясняют лаконичных и косноязычных героев и их смешанные чувства. Песни и гитарные переборы практически  не замолкают. Будто режиссёр не вполне уверен в собственных силах держать напряжение. В отличие от ранних балабановских работ, которые хватали зрителя за грудки и не отпускали до титров, «Я тоже хочу» кино меланхолическое, отчасти уставшее. Вместе с тем,  кино – беззащитное, небывало искреннее,  сокровенное – в чем-то близко по духу  фильмам-снам Сергея Сельянова («День ангела». «Духов день», «Время печали еще не пришло»). Правда по Балабанову, «время печали» уже накатило, накрыло с головой и даже покрылось коркой льда.  

Ландшафт фильма – любимые режиссером городские задворки, промзоны, облупленные подъезды, квартиры, больницы, старомодные лифты с сеткой, Брошенные деревни, склады, заводы. И бесконечная Зима.

Ядерная зона мало отличается от прочей запустелой, замерзшей страны. Что мы заброшенных окоченевших деревень, заколоченных магазинов не видели?

Если в его предыдущих картинах действительность казалась воплощением бреда больного, глубоким обмороком, от которого можно очнуться-оклематься,  в новом фильме есть ощущение черты,  неотменяемого летального исхода. И в этом своем чувствовании режиссер стопроцентно честен. Прежде всего сам с собою.

Поэтому Музыкант перед финальным вояжем в черной машине к мистической Колокольне зайдет  с веничком в баню, потом в церковь. И со свечкой за 20 рублей произнесет молитву о душевном покое. Выскажу крамольное предположение. В этом,  несовершенном  фильме так сильна авторская исповедальная интонация, что кажется и сам фильм становится попыткой мольбы о душевном покое («Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить. Мужество изменить то, что могу. И мудрость отличить одно от другого»).  

Как ни относись к фильмам Балабанова, главное качество его кино – поразительная способность ощущать (хочется сказать: ощупывать) время как экстремальный сгусток подсознания. Вот и здесь собственные эсхатологические представления он сконцентрировал на минимальном участке времени и пространства.

Поэтому режиссер заключает и себя в пространство фильма. «Ты кто?» – спрашивает Бандит у вмерзшего в сугроб болезненного разочарованного человека с портфелем в черных очках. «Я  — кинорежиссер, член Европейской киноакадемии»

«Мы нас самим себе простили», — поет-горюет за кадром  Леонид Федоров.

 Зона выглядит ледяной пустыней с небывалым электромагнитным излучением. Сталкеры безоглядно идут сквозь военные посты в этот безвозвратный ядерный поход за счастьем (оттуда еще никто не возвращался: может всех взяли?) 

У Тарковского сталкер вел заблудшие души в «зону риска», надеясь на зыбкую возможность их исцеления. У Балабанова надежды на мирскую жизнь больше нет. В его летоисчислении ледниковый период уже наступил. Может счастье и есть самое главное полезное ископаемое? Только отчего-то почему-то водится там где радиация поголовная.

Мороз невидимым титром «Конец » пробирает до косточек. Декабрь 2012-го. Нет прекрасной планеты Меланхолия, которая накроет Землю своим черным телом, как у Триера. Наш Армагедон давно обещан телевизором, падким на рыночную мистику.   «Выбери меня!», молит небо каждый из путешественников».

У Балабанова, возможно самого чуткого из современных российских режиссеров, настроенного на прерывистый пульс  времени, зона, ядерная пустошь просочилась и расположилась внутри нас. «Не холодно ли тебе девица, не холодно ли красавица?», спрашивал Морозко в вызубренной назубок киносказке, и волшебным посохом дотрагивался до замерзшей бескорыстной души Настеньки.     

Оледеневшее зимнее солнце заберется на колокольню, в центре черной скованной льдом мертвой реки, и луч его не согреет черных разбросанных по реке тел – «тоже хотевших», но не успевших…

«Как река, рука, ручей, речей над ней текла моя душа», — поет за кадром Леонид Федоров.

На самом деле, все картины Балабанов снимает из себя и про себя. Поэтому слепки старых фильмов, как отпечатки пальцев, видны в каждой последующей работе. И склонность к мистике, проявленная в кафкианском «Замке», а еще больше  в  не завершенной из-за смерти главной актрисы «Реке» отчетливо проявляется и в новом фильме. В то же время «Я тоже хочу» можно рассматривать и как послесловие к «Грузу 200», в котором тоже была черта – 1984-ый, конец советской  власти. 2012-ый – полный …конец. Если помните у «Груза…» был открытый финал:  двое молодых людей один в майке СССР, другой с битлами на груди уходили встречать восход новой жизни («Путь к восходу» называлась первая картина, на которой Балабанов был ассистентом режиссера), мечтая стать олигархами… или  музыкантами… или бандитами. И вот постаревшие, «истребившие собственные надежды», они встречают  последний рассвет, высматривая неуверенный ледяной солнечный луч, скользящий по разрушенному храму,  как соломинку, способную вытянуть «из прошлого в новое».

«Мы все должны умереть, - говорит кинорежиссер о фильме который упорно называет последним, - и это нормально».

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera