Сюжеты

Дмитрий Быков: дуэль с дедлайном

Безумная мельница, в которой человек — сам себе и зерно, и жернов, и крылья, и ветер

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 142 от 14 декабря 2012
ЧитатьЧитать номер
Политика

 

Безумная мельница, в которой человек — сам себе и зерно, и жернов, и крылья, и ветер.<br> Избранная «Новая». Лучшие публикации за 20 лет

РИА Новости


Каждую Божью субботу (ну — почти каждую, раза четыре в год он от этой задачи отступается) Дмитрий Быков пишет стих для «Новой газеты». Приступает, видимо, утром — и мается часов до пяти-шести, на манер факира выдирает из горла ленту перекрестных рифм. Лента всегда добротна, а иногда просто блистательна. К образцам ежесубботнего самоистязания Быкова в этом номере «Новой» можно было б добавить еще шесть раз по столько. Того же качества.

Помимо «Новой» — Быков пишет еженедельно для «Собеседника», ведет радиоэфиры, вдруг присылает отличный текст к юбилею Александра Грина (все забыли — а Быков помнит), рассекает по сценам с «Гражданином поэтом», переводит пьесы, пересказывает для малых детей Джека Лондона. Безумная мельница, в которой человек — сам себе и зерно, и жернов, и крылья, и ветер!

И вдруг — из мельницы выпадает том «Борис Пастернак». Или не уступающий «Пастернаку», точно выдержанный по интонации том «Булат Окуджава» на 775 страничек. И почти в те же сроки — «Остромов, или Ученик чародея» (еще 768 страниц): роман замечательно умный, полный теней Серебряного века, доживающих в Ленинграде 1920-х, обреченных на полное падение или на взлет (но на уход с этой земли — в любом случае). «Остромов» на сегодня — самая достойная попытка «постсоветской» прозы понять, что происходило в ХХ веке с «креативным сословием» России. Если угодно, это опись наследства. В его реальном агрегатном состоянии — и тут Быков не боится ни думать, ни формулировать.

А ежели вернуться к субботним бдениям для «Новой»: на Руси рифмуют триста лет — но такого над собой не творил никто. Ушиб начала 1990-х, когда «нас обточили беспощадно, процедили сквозь решето» (говоря стихами самого Быкова), видимо, породил у него особую реакцию. Такую же безумную, как все иные формы реакций, но особенную: он держит темп нового времени. Состоит в хронической дуэли с ним, еженедельно доказывая: здесь можно писать быстрее, чем вы считаете! Здесь можно выйти на люди с обесцененной вроде как рухлядью стихов — и вы, граждане, будете глотать их как миленькие… Такая форма самостояния.

Елена ДЬЯКОВА

 

Синоптическое

Все это скоро кончится: зима, рассветы в полдень, скользота, сугробы и вечная, сводящая с ума родная смесь бессилия и злобы, и недосып, и утренняя дрожь, и грязный транспорт — с давкой без единства, — и пакостная мысль, что хошь не хошь, а вытерпишь, поскольку здесь родился. Об этом, брат, написаны тома: в других краях меняется погода, а здесь полгода — русская зима, и страх перед зимой — еще полгода. Оглядываться в вечном мандраже, трястись перед пространством заоконным… Но кажется, повеяло уже каким-то послабленьем беззаконным. В причины углубляться не решусь, но ясно, в чем на улицу ни выйди, что у зимы закончился ресурс поддерживать себя в суровом виде. Она опустошила закрома. Уже медведю капает в берлогу… Подчеркиваю: это все зима и никакой политики, ей-богу!

Почуялся какой-то перелом. Попутчики взглянули друг на друга, как будто их сейчас задел крылом беспечный ангел, следующий с юга. На миг забылась уличная стынь, и голый парк, и ледяная крупка — повеяло естественным, простым, и стало ясно, как все это хрупко: и страх, и снег, и толстые пальто, и снежные, и каменные бабы… Циклическая жизнь имеет то простое преимущество хотя бы (тому порукой круглая земля, коловращеньем схожая с Россией), что где-то начиная с февраля все делается чуть переносимей. На всем пространстве средней полосы пройдет смягченье воздуха и быта: не будет страха высунуть носы на улицу, что снегом перекрыта; коварство чуть присыпанного льда прохожему внушить уже не сможет, что это жизнь, что будет так всегда, что век наш скудный так и будет дожит и что любой, кто колет этот лед, пространство отвоевывая с бою, — проплаченный, ничтожный идиот, рискующий другими и собою. Удастся всеми легкими вздохнуть, от свитера освободивши тело… Нет, я не о политике, отнюдь. Политика давно мне надоела. Что проку — добавлять еще мазок в картину обоюдного позора? Могу я о природе хоть разок? Тем более что скоро, скоро, скоро…

Конечно, как весну ни приукрась, она грозна и несводима к негам. Я знаю сам, что это будет грязь. Что все дерьмо, которое под снегом, запахнет так, что мама не горюй; что птичий гвалт не услаждает слуха; что кроме первых трав и вешних струй на свете есть и слякоть, и разруха; что чуть поддастся снег, а хрусткий наст покроется незримой сетью трещин — как первая же оттепель предаст высокий строй, который ей завещан. Я слыхивал весенний первый гром. Я знаю — всем отплатится по вере: ведь зло не побеждается добром, а худшим злом (у нас по крайней мере). Но эта влажность! Эта череда словес о сладкой вольности гражданства! Кто раз вдохнул апреля, господа, тот все-таки уже не зря рождался. Мне тоже ведом этот дух свиной, навозный дух весенней черной жижи — но все-таки! Но хоть такой ценой! И это время ближе, ближе, ближе…

Я менее всего хочу прослыть фельетонистом, тянущим резину, и как мне вам, упрямым, объяснить, что это не про власти, а про зиму? Браниться я не стал бы и в бреду — мы как-никак не в Северной Корее…

А то, что вы имеете в виду, закончится значительно скорее.

11.02.2009

 

Apocalypse now

Помнишь песню о празднике общей беды? В прошлой жизни ее сочинил «Наутилус». Утекло уже много не только воды; это чувство ушло, а точней, превратилось. Эту песню, как видишь, давно не поют — устарелость ее объясняется вот чем: нас когда-то роднил тухловатый уют в заповеднике отчем, тогда еще общем. Мы стояли тогда на таком рубеже, что из нового времени видится еле: наши праздники разными были уже, мы по-разному пели, по-разному ели, нам несходно платили за наши труды — кто стоял у кормила, а кто у горнила, — но тогда состояние общей беды нас не то чтобы грело, а как-то роднило. Загнивал урожай, понижался удой, на орбите случалась поломка-починка — это все еще виделось общей бедой, а не чьей-то виной и не подвигом чьим-то. Было видно, что Родина движется в ад, и над нами уже потешалась планета; в каждом случае кто-нибудь был виноват, но тогда еще главным казалось не это. Над Советским Союзом пропел козодой, проржавевшие скрепы остались в утиле — стал Чернобыль последнею общей бедой, остальные уже никого не сплотили.

Двадцать лет, как в Отечестве длится регресс — череда перекупок, убийств и аварий. Все они — от Беслана до Шушенской ГЭС — повторяют сегодня единый сценарий. И боюсь, что случись окончательный крах — и тандему, и фонду, и нефти, и газу, — перед тем, как гуртом обратиться во прах, мы сыграем его по последнему разу. По Отчизне поскачут четыре коня, но устраивать панику мы не позволим, и Шойгу, неразумную прессу кляня, многократно напомнит, что все под контролем. Госканалы включатся, синхронно крича, что на горе врагам укрепляется Раша; кой-кого кое-где пожрала саранча, но обычная, прежняя, штатная, наша. Тут же в блогах потребуют вывести в топ («Разнесите, скопируйте, ярко раскрасьте!»), что Самару снесло и Челябинск утоп, но людей не спасают преступные власти. Анонимный священник воскликнет: «Молись!» и отходную грянуть скомандует певчим; анонимный появится специалист, говоря, что утопнуть Челябинску не в чем… Журналисты, радетели правозащит, проберутся на «Эхо», твердя оголтело, что в руинах Анадыря кто-то стучит. Против них возбудят уголовное дело. Не заметив дошедшей до горла воды и по клаве лупя в эпицентре распада, половина вскричит, что виновны жиды. Эмигранты добавят, что так нам и надо. Населенье успеет подробно проклясть телевизор, «Дом-2», социалку и НАТО, и грузин, и соседей, и гнусную власть (кто бы спорил, всё это и впрямь виновато). Будет долго родное гореть шапито, неказистые всходы дурного посева. Пожалеть ни о ком не успеет никто. Большинство поприветствует гибель соседа. Ни помочь, ни с тоской оглянуться назад — лишь проклятьями полниться будет френд-лента; ни поплакать, ни доброго слова сказать, ни хотя бы почуять величья момента; ни другого простить, ни себя осудить, ни друзьям подмигнуть среди общего ора… Напоследок успеют еще посадить догадавшихся: «Братцы, ведь это Гоморра!» Замолчит пулемет, огнемет, водомет, оппоненты улягутся в иле упругом, и Господь, поглядевши на это, поймет, что флешмоб, если вдуматься, был по заслугам. Но когда уже ляжет безмолвья печать на всеобщее равное тайное ложе — под Москвой еще кто-то продолжит стучать, ибо эта привычка бессмертна, похоже. Кто-то будет яриться под толщей воды, доносить на врага, проклинать инородца…

Ибо там, где не чувствуют общей беды, — никому не простят и никто не спасется.

24.08.2009

 

Памяти сороковых

О нулевые, сырьевые,
Качальные и буровые,
Где настроения погромные
И соглашения газпромные.
Глазенки выцветшие цепки.
Протесты западные робки.
Горят надвинутые кепки.
Дымят безвыходные пробки.

О нулевые, групповые,
Бездельные и деловые,
Где джамааты современные
И демократы суверенные!
Прогнозы завтрашние кислы.
Загляды в завтра — страшноваты.
Зияют вымершие смыслы.
Бренчат присвоенные даты.

О нулевые, тыловые,
Бессильные и силовые,
Халявные, недодержавные,
Бесправные и православные!
Где правда стала хуже бреда.
Где ничего не значит слово.
Где есть у всех одна победа
И, в общем, ничего другого.
Где с видом грозного занудства
Сосут пустеющее вымя,
И все клянутся, все клянутся
Сороковыми, роковыми.
Где в маске грозного юродства
Задолизатель и прогибщик
Всех непрогнувшихся берется
Судить от имени погибших.
Гуляет экспортная Раша,
Взлетает красная ракета —
Хотя война была не ваша,
Да и страна была не эта.

О нулевые, чуть живые,
Бесполые и половые,
Затраханные, бестолковые,
Малаховые, михалковые.

А это я на полустанке
Играю на своей шарманке.
Кругом стоят остатки нации
И мне бросают ассигнации.
Да, это я, ничем не лучший,
С шарманкой, виснущей на вые,
И радуюсь, что выпал случай
Пожить в минуты роковые.

Как это вышло, как совпало —
Тоска, трясина, тлен и глина,
Где все пристойное пропало,
А непристойное прогнило!
О нулевые, грабовые,
Безмолвные и хоровые.
И ни войны, и ни России.
А мы такие никакие!

12.05.2010

 

Химкинская баллада

Но пипочку,
но пипочку,
но пипочку сберег!
Дмитрий Филатов

 

В стране, довольно много имеющей от Бога, на глобусе занявшей значительный кусок, имелись огороды, леса, поля и воды, отдельные свободы и Химкинский лесок. Простые обыватели, строители, читатели, в спецовке ли, в халате ли, в веселье и тоске, — копали огороды, плевали на свободы и ели бутерброды в означенном леске.

Но тут на их обитель — хотите ль, не хотите ль — явился истребитель такого бардака: две маленьких головки, два хвостика-морковки, четыре бледных бровки и твердая рука. «Вы все погрязли в кале без властной вертикали, имущество раскрали, добро ушло в песок» — и отняли свободы, а также огороды, леса, поля и воды, и Химкинский лесок.«Спокойно! Меньше звона!» — сказали полдракона. «Но мы друзья закона!» — ввернул его дружбан. «С землею разберемся, свободой подотремся, а в Химках вместо леса построим автобан».

Захваченный народец не стал плевать в колодец: ведь собственная шкура привычна и близка. Он отдал огороды, и воды, и свободы, но — русская натура — им стало жаль леска! «Мы очень понимаем, что важный план ломаем, — их плач поплыл над краем, протяжен и высок. — Несчитанные годы мы жили без свободы, возьмите нефть и воды — оставьте нам лесок!»

«Дождетесь вы разгона, — сказали полдракона. — Еще во время оно вы отдали права. Верховное хлебало на вас теперь плевало!» — И важно покивала вторая голова.

От этаких подколок ответный кипеж долог. Взволнованный эколог устроил марш-бросок, разбил в лесу палатки, устроил беспорядки, но отразил нападки на Химкинский лесок. Сбежались журналисты, потом антифашисты, жежисты, анархисты, церковник с образком — одних арестовали, другим накостыляли, но третьи не давали разделаться с леском. Страна у нас такая: владыке потакая, хоть два родимых края народ отдать горазд, но в споре о немногом он вдруг упрется рогом и скажет перед Богом, что это не отдаст. Возьмите нефть и газы, сапфиры и алмазы, и прежние указы, и волю, и семью — и бабу, и бабульку, и рыбу барабульку, но малую фитюльку не трогайте мою! Легко и бестревожно мы сдали все, что можно, наружно и подкожно, и дальше, до кости; нам не нужна ни пресса, ни призрак политеса, но Химкинского леса не отдадим, прости.

Пока одни икали, другие подстрекали — созрели вертикали достойные плоды, в обычном русском жанре, и власти их пожали: пришли на них пожары, но не было воды. Когда-то журналисты, артисты и жежисты любили вертикали — а тут наоборот! Ни переписка рындска, ни срач «Толстая — Рынска» уже не отвлекали разгневанный народ. Дракон ногами топал, потом крылами хлопал, швырял вертушку об пол, катался по Кремлю — но испугавшись рубки, поджал четыре губки, подумал про уступки и молвил: «Уступлю».

«Приму, пожалуй, Боно, — сказали полдракона. — Хоть так, ценою фальши, мы лица сохраним. А после скажем людям, что вместе все обсудим. Ты ж, от греха подальше, лети на Сахалин».

И се — ликуй, природа! Шевчук — открытье года — среди толпы народа на Пушкинской поет. Почуяв воли запах, смахнет слезинку Запад: дракон впервые за год надежду подает. «В России перестройка! — кричат эксперты бойко. — Мы выдержали стойко чудовищный застой. Наш подвиг вдохновенный, на радость всей Вселенной, сравнится лишь с отменой чудовищной шестой*».

Не умаляю, други, я доблестной заслуги. На ваши я потуги взираю со слезой: и как, скажи на милость, мы так переменились, так быстро провалились в глубокий мезозой?! И впрямь — ликуй, держава, чернея от пожара, отсчитывая ржаво бессмысленные дни, без права, без прогресса, без замысла, без веса…

Но Химкинского леса не отдали они.

* Шестая статья Конституции СССР о руководящей роли КПСС отменена в 1990 году.

30.08.2010

 

Калиновое

Мегалидер, который рулит королем, из Хабаровска едет в Читу за рулем по российской суглинистой глуби. Тот, кто верит мелодиям местных сурдин, может предположить, что он едет один, но имеется ролик в Ю-Тубе. Это ролик, что местным любителем снят: мужики вдоль обочин друг друга теснят (лица бодрые: тронешь — зарежем) и с улыбчивым матом, с каким, говорят, выходил к поездам партизанский отряд, неотступно следят за кортежем.

А кортеж, доложу я вам, — это кортеж. По Сибири такой не катался допрежь. Так езжали, поди, богдыханы, да и те по сравнению с нами отстой. Для начала по трассе, с рассвета пустой, проезжает машина охраны. За охраной менты, за ментами спецсвязь (представляете, если б она прервалась? Все правительство — без властелина!). А за ними, под дружное «Ишь!» партизан, молодежная, желтая, как пармезан, мчит премьерская «Лада Калина».

А за ней — ФСБ, ФСО и ФАПСИ: если даже премьера комар укуси — он останется тут же без носу. Вслед за тем, в окруженье своих холуев, поспешают начальники местных краев, приготовившись бодро к разносу. Специально для них, разрази меня гром, едет несколько «скорых» со всяким добром, от наркоза и до вазелина! И автобус ОМОНа, набитый людьми, чтоб не вышло избытка народной любви. И резервная «Лада Калина».

Вслед за ними, с брезентом на крепких бортах, — грузовик с населеньем, откормленным так, чтоб лицо благодарно лоснилось: сплошь простые крестьяне, от древних основ, затвердившие сотню пронзительных слов про верховную светлость и милость. Есть и жалобы с грустным качаньем бород: то дожди иногда, то грибов недород; три-четыре тревожащих факта, чтобы в ту же секунду вмешался премьер — детский сад, например, комары, например; но покуда справляемся как-то. А за ними, мигалкою сплошь осиян, грузовик пирожков от простых россиян: их могло бы хватить до Берлина; а за ними, готовно собрав вещмешки, едет рота солдат — охранять пирожки; и еще одна «Лада Калина».

Вслед за тем — журналистов проверенный пул, разговаривать, чтобы премьер не заснул: скукота на пустующей трассе! Ни попутчиков, ни госсовета тебе, десять раз переслушана группа «Любэ» (группа «ЧайФ» выжидает в запасе). Телегруппа нацелила свой бетакам. Вслед за нею — охрана, чтоб бить по рукам, если местная грязь, или глина, или пьяный народ со своим пирожком в предусмотренный кадр забредает пешком. И четвертая «Лада Калина».

Будто мало охраны на каждом шагу — мчит отряд МЧС, возглавляем Шойгу, если вдруг чрезвычайное что-то. Десантирован шефом в таежную гать, мчит отряд молодежи, чтоб лес поджигать и тушить его тут же, для фото. Вслед за ними отряд несогласных везут, несогласные в ужасе ногти грызут — в их автобусе едет дубина; это шоу развозят во все города — «вот что будет с решившим пойти не туда».

И контрольная «Лада Калина».

Боже, сон ли я вижу? Когда я проснусь? Едет вся бесконечная путинорусь, вся бранжа, говоря по-хазарски; растекается солнечный блик на крыле, позабытый Медведев скучает в Кремле — он остался один на хозяйстве. Едет питерских стая, ЛУКОЙЛ и «Газпром»; ровно столько народа, чтоб тесным кольцом окружать своего исполина и попискивать, теша его маскулин; и десяток проверенных «Лада Калин».

Что ни «Лада» у них, то «Калина».

А страна по обочинам — те ж, да не те ж — наблюдает с ухмылкой, как этот кортеж заползает в таежную осень, и втихую картинки кладет в интернет.

«Русь, куда же ты едешь?» — спросил бы поэт.

Мы же знаем куда. И не спросим.

06.09.2010

 

Провокационное

Попиваю вино ли, хожу ли в кино иль бряцаю послушною лирою — сколько помню себя я (а помню давно), почему-то я всех провоцирую. И хотя меня вроде бы терпит печать и не брезгует мной телекамера — постоянно я должен спасибо кричать, что еще не убили пока меня.Несмотря на наличие отчих могил и на путь, по отечеству пройденный, — коллективно ощеренный Нижний Тагил не считает себя моей Родиной: не успев им устроить особых проблем — да и много ль мы можем, заморыши? — почему-то я их провоцирую всем, нос не высунув, слова не молвивши. Я давно не вступаю в полемику здесь, ибо знаю на собственном опыте: до чего у них нежные чувства — гнездец! Оскорбляются всем, чем ни попадя, и на каждом шагу меня ждет череда обвинений, притянутых за уши: и хожу я не так, и зову не туда, хоть давно не зову никуда уже! Будто носят за мной исполнительный лист. Не прощают ни шутки, ни вымысла. И всегда я для них недостаточно чист — потому что в кровище не вымылся.

А ревнители веры с хвостами трубой! Вот народ — успокоить пора б его: оскорбляет их тонкие чувства любой, в ком не видно тупого и рабьего. Возразить им хоть словом — Господь упаси: всех уроют ревнители старого. И откуда их столько взялось на Руси, этих призраков графа Уварова? У погромщиков чувства настолько нежны и тонки — трепещите, неверные! — как у Стеньки, убийцы персидской княжны, что не так посмотрела, наверное. И любому, кто выбился из колеи — иль проснулся, во всяком-то случае, — тычут в нос оскорбленные чувства свои, между прочим, довольно вонючие. Голосят, невменяемей деда Пихто, неотвязней желудочной колики, — им давно возразить не решался никто, вот они и храбрятся, орелики.

Слава богу, с пришествием новых годин — чуть последние льдины растаяли — оказалось, что я тут такой не один: провокаторы бегают стаями. Разрезвились, как будто Россия — их дом (так и есть, но боюсь увлекаться я). Провокация их заключается в том, что неведомо, в чем провокация. Вот, допустим, выходят они на проспект, где бушуют сирень и акация, — возникает таинственный, странный эффект: просто ходят — и все ж провокация! И не то чтоб я хаял сатрапский режим, но причина, похоже, угадана: этот слой они все ощущают чужим, вот и крючит их всех, как от ладана. Вроде с Чистых прудов им ничем не грозят: развлечение, отдых, вакация… Просто вышли — позор. Засмеялись — разврат. Распивают чаи — провокация! Удивительна эта возросшая прыть, эта бестолочь полною чашею: скоро будет действительно рта не раскрыть, чтоб не тронуть их душу тончайшую. Я боюсь, и черемуха в белом цвету с незаконным цветеньем безвизовым осеняет движуху опасную ту и ведет себя с дерзостным вызовом. Провоцирует вишня — о ней у Басё тоже что-то крамольное сказано… Мертвецов вообще провоцирует все, что живет и цветет безнаказанно.

И по строгому счету их можно понять, ибо вся эта оттепель белая умудряется запросто их отменять, ничего совершенно не делая.

13.05.2012

 

Танго. Из цикла «Начало зимы»

Когда ненастье, склока его и пря
начнут сменяться кружевом декабря,
иная сука скажет: «Какая скука!» —
но это счастье, в сущности говоря.

Не стало гнили. Всюду звучит: «В ружье!»
Сугробы скрыли лужи, «Рено», «Пежо».
Снега повисли, словно Господни мысли,
От снежной пыли стало почти свежо.

Когда династья скукожится к ноябрю
и самовластье под крики «Кирдык царю!»
начнет валиться хлебалом в сухие листья,
то это счастье, я тебе говорю!

Я помню это. Гибельный, но азарт
полчасти света съел на моих глазах.
Прошла минута, я понял, что это смута, —
но было круто, надо тебе сказать.

Наутро — здрасьте! — все превратят в содом,
И сладострастье, владеющее скотом,
затопит пойму, но Господи, я-то помню:
сначала счастье, а прочее все потом!

Когда запястье забудет, что значит пульс,
закрою пасть я и накрепко отосплюсь,
смущать, о, чадо, этим меня не надо —
все это счастье, даже и счастье плюс!

Потом, дорогая всадница, как всегда,
Настанет полная задница и беда,
А все же черни пугать нас другим бы чем бы:
Им это черная пятница, нам — среда.

28.01.2012

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Теги:
быков
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera