Сюжеты

Главный Моряк Страны

Два года назад, 26 ноября 2011 года, остановилось сердце бывшего старшего рулевого барка «Седов» Александра Константиновича Михайлова

Этот материал вышел в № 136 от 4 декабря 2013
ЧитатьЧитать номер
Общество

Валерий Василевскийспециальный корреспондент «Новой»

 

Два года назад, 26 ноября 2011 года, остановилось сердце бывшего старшего рулевого барка «Седов» Александра Константиновича Михайлова — человека, который через всю свою жизнь пронес в душе любовь к морю и парусам и почти 40 лет отдал служению главному кораблю своей жизни — барку «Седов»

 

Фото автораСейчас уже точно и не скажешь, откуда на старом-престаром, заношенном до торчащих отовсюду ниток свитере Константиныча появился этот простой пластмассовый значок. Возможно, из какого-нибудь вокзального ларька, торгующего рассчитанным на приезжих ширпотребом, — стиль, во всяком случае, соответствующий. На синем кругляше читалась простая фраза: «Главный Моряк Страны». Но применительно к Деду эта, рассчитанная на дешевый стёб надпись приобретала звучание торжественное, почти медальное. Стоило только окинуть взглядом невысокую кряжистую фигуру, заглянуть в его глаза, глубокие, как океан за бортом, услышать неповторимый говорок, напоминающий со стороны голубиное воркование, и становилось понятно — это он, именно он Главный Моряк Страны. Седой, косматый, снежной лопатой борода нечесаная, и вдруг вырастает в исполина этот старческий силуэт, поднимается над тобой вечной, казалось, незыблемой, как гирокомпас перед его любимым штурвалом, глыбой, величиной постоянной, стабильной, как водочный градус.

...Его отпели в пятницу, 2 декабря 2011 года, в Свято-Никольском соборе Санкт-Петербурга. В этом городе 70 лет назад Александр Константинович Михайлов появился на свет. Случилось это перед самой войной, но пока блокадное кольцо еще не захлопнуло свои смертельные объятия, младенца погрузили в эшелон и отправили на другой конец страны. Одного, без матери, без родных и, как оказалось, даже без имени-фамилии. Видно, где-то потерялись метрики во время длинной дороги в Сибирь. Безымянного мальчонку определили в читинский детдом, где и нашла его новая семья — приемная, сердобольная, но не родная. От этих людей получил он имя-отчество да фамилию, помогли они приемышу подрасти, закончить семь классов, а потом сказали: «Давай-ка дальше сам, на вольные хлеба...»

Видать, вела мальчишку неведомая тогда ему самому морская судьба, коль оказался он в Карелии, в Пиндушах, в «фабзайке», как называли тогда фабрично-заводские училища. Не у моря еще, но уже и не в сибирских лесах. Группа судовых плотников, куда он хотел попасть, была уже набрана, и стал он осваивать плотницкое ремесло без морской перспективы. Но с распределением подфартило, оказался у самого что ни на есть моря, в Беломорске, на строительном участке. Все дружки-приятели быстро разбежались по пароходам, а он по малолетству вынужден был после работы слоняться по причалу, вглядываясь в уже манящую морскую даль, мечтая тоже ощутить под собой зыбкую, уходящую из-под ног палубу.

— Не брали меня в море, шестнадцать всего было, — вспоминал потом Константиныч в одном из наших разговоров, — а мне хотелось, ох как хотелось. И вот стою я как-то на причале, грущу, мужик ко мне подходит, говорит: «Ты чего парень тут?», а я ему — отвали, мол, без тебя тошно. А он мне: «Видишь тот пароход?» — «Вижу». — «Пойдем со мной?» Я его спрашиваю, а какое он имеет отношение к этому пароходу? Самое прямое, отвечает, старший механик. Во как! Привел он меня в каюту на этот буксир, посадил чай пить. А наутро собрался в мою честь целый консилиум — капитан буксира, с отдела кадров мужик, партийный какой-то чин, еще майор милицейский, у которого я уже на примете был, безобразничал чуток от безделья. Я так понял, они все кореша были. Посидели они, порядили, без меня, меня за дверь выставили, а потом вызывают и говорят, раз ты так в море хочешь, забирай сегодня же документы из своей стройгруппы и будешь ты отныне кочегарским юнгой!

Так в 1957 году вышел в свое первое море будущий старший рулевой барка «Седов» Константиныч — именно так звали его потом и курсанты, и экипаж, именно так окликали его в иностранных портах многочисленные знакомцы.

Первый рейс — и сразу через коварное Баренцево море на Шпицберген. Притащили туда нашим шахтерам две баржи со стройматериалами, и сразу обратно, даже на берег выйти не дали. Спустя сорок лет, в августе 2006-го, Константиныч снова приведет свой борт к причалу Баренцбурга, будет, стоя у штурвала, сурово вглядываться в памятные береговые очертания, словно в юность свою пытаясь заглянуть. А в руках его будет штурвал барка «Седов» — главного корабля его жизни. После швартовки взволнованный, возбужденный отправится Дед в местное кафе с корешами пивка попить, годы молодые, стало быть, вспомнить. Мне, не знавшему тогда его жизненных перипетий, невдомек было, отчего так расчувствовался старик за кружкой пива, размяк, разговорился...

С «Седовым» оказалась связана вся его оставшаяся жизнь. В каждом рейсе — сотня пацанов-курсантов. «Карасей», как выражался Михайлов

Но до «Седова» юному кочегару в тот памятный год было еще как до луны пешком. Сколько тонн уголька перелопатили, отправляя в ненасытную буксирную топку, мальчишеские руки — да кто ж их считал! И мили, сотни, тысячи миль за кормой ложились суровыми стежками на душу, сшивая из разрозненных лоскутов надежный парус.

Через десяток лет окажется уже опытный, закаленный моряк в отряде учебных кораблей, на баркентине «Менделеев». Потом многолетний восстановительный ремонт на знаменитом «Крузенштерне», вот уж где пришлось узнать парусник от киля до клотика! Но когда в 1976 году барк взял курс к берегам Америки, рулевого Михайлова на борту не оказалось.

— Нашелся тогда кто-то из блатных, из комиссаров, а меня оставили на берегу, — чувствуется, что Дед так и не смог полностью преодолеть ту обиду. — Рыдал по ночам как мальчишка, подушку грыз от отчаяния.

Свидание с морем отодвинулось еще на пять лет. Новое назначение — на барк «Седов», теперь пришлось приводить в порядок уже этот немецкий трофей. И в 1981 году вывел-таки Константиныч свой корабль в открытое море, снова услышал свист ветра в снастях, хлопанье парусины над головой. Это и было счастье.

С «Седовым» оказалась связана вся его оставшаяся жизнь. В каждом рейсе — сотня пацанов-курсантов. «Карасей», как выражался Дед. Управление «Седовым» сохранилось с момента постройки — огромный сдвоенный штурвал перед рубкой. Каждая вахта требует четырех пар мальчишеских рук, и без дела они не застаиваются. В хороший ветер давление воды на перо руля колоссальное, попробуй-ка без сноровки удержать парусник на курсе. Но когда рядом опытный рулевой, курсанты быстро осваивают все премудрости. Где шепотком, а где и окриком, сам помогая перекладывать штурвал, Константиныч быстро находил общий язык со своими молодыми «гидроусилителями» — еще одно фирменное словцо бойкого на язык Деда.

— Если собрать всех моих пацанов, скажем, на Дворцовой площади — точно все не поместятся, растекутся по переулкам, — вспоминал он за год до смерти, во время нашего последнего (кто бы тогда знал!) задушевного разговора. — Бывает, встречаем в море кого-то, ну рыбака там или сухогруз. А оттуда по радио: как там Константиныч, живой еще? А куда он от нас денется, смеются с мостика, вон, на штурвале, как всегда. Привет ему, говорят, от капитана такого-то! А я уж и не помню, всех их разве упомнишь...

«Дед» — это еще одна из форм обращения к старшему рулевому Михайлову. Вопреки всем морским традициям на барке это слово прочно прилепилось не к старшему механику, как положено по неписаным корабельным канонам, а к Константинычу. Стармехов же на «Седове» кличут «дедушка», к тому ж меняются они время от времени. А этот Дед — вечен...

Казалось, вечен.

Годы, ох уж эти годы! К семидесяти возраст стал брать свое, видно было, что все тяжелее Деду нести вахту, на ноги стал жаловаться. Но дух боевой хранил непочатым, дело свое знал так, что только ему безоговорочно доверяли капитаны все заходы-выходы и самые сложные маневры. И спокойны были за него, знали: не подведет.

В марте 2011-го, во время ремонтной стоянки «Седова» в Калининграде, проводил экипаж своего патриарха на пенсию. Это сейчас уже понятно, что в нашей «защищающей» тружеников законодательной базе не предусмотрена строка для настоящих моряков, строка, дающая им возможность до последнего дыхания ходить в море и остаться там, в этой стихии, по собственной воле, и чтобы потом никто руки капитану с судовладельцем не заламывал. И тридцать лет безупречной службы старшего рулевого Александра Константиновича Михайлова на «Седове» не стали весомым аргументом для тех, кто вынужден был списать Деда на берег...

Он прожил еще полгода. Во время заходов «Седова» в Питер неизменно поднимался на борт. Старался выглядеть пободрее, улыбался, шутил. Но было видно, что Дед сдает. Рак диагностировали слишком поздно. Врачи говорят, что это болезнь уныния, разлада человека с самим собой...

Осиротел седовский штурвал.

 

P.S. Санкт-Петербург. Дворцовая площадь, без конца и края заполненная черными курсантскими бушлатами. Солнце ослепительным золотом искрит в начищенных пуговицах. Где-то на возвышении, на трибуне — маленькая фигурка Главного Моряка Страны. И вдруг, без команды, пушечным выстрелом раздается, отражаясь от царских фасадов медью корабельного колокола, смешанной с хрипотцой просоленных глоток:

— К О Н - С Т А Н - Т И - Н Ы Ч - М Ы - С -Т О - Б О Й !!!

Я знаю, он живет в каждом, кто встречал его в этой жизни...

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera