Сюжеты

Без названия, с любовью

Театральные дневники обозревателя «Новой газеты»

Этот материал вышел в № 63 от 11 июня 2014
ЧитатьЧитать номер
Культура

Дмитрий Быковобозреватель

Театральные дневники обозревателя «Новой газеты»

Неправильно хвалить коллегу, да еще работающего в той же газете, что и ты. Но промолчать об этой живой, ясной, умной книге было бы еще неправильнее.

В редакции Елены Шубиной (АСТ) выходит обычно проза, но книга Марины Токаревой «Сцена между землей и небом» как раз и есть проза, а не сборник рецензий (хотя многое в книге выросло со страниц «Новой газеты»), и тем более не театроведческий труд. Токарева вызывает у читателя две эмоции: либо радостное «Ой, я ровно так и думал!», либо «Что она несет?!». Это и есть признак прозы — немедленно устанавливать глубоко личный контакт с читательской душой. Автор проговаривает вслух то, о чем принято — из чувства такта, из жалости, из страха — помалкивать; но ведь, по определению Вл. Новикова, первый признак истинной прозы — это когда наедине с книгой можешь признаться в том, в чем боишься признаться наедине с собой. Токарева — тот честный зритель, который, даже если бы хотел соврать из высших гуманистических побуждений, обязательно проговаривается. Это не нонконформизм — потому что даже если в обществе принято что-то хвалить и это что-то автору нравится, она все равно похвалит, не сообразуясь ни с какими посторонними мотивами. Это дар особой зрительской непосредственности — и потому читать в книге про главные московские спектакли так же интересно, как их смотреть.

Я думаю, внутренний, психологический возраст этого критика — пусть никто не усмотрит в этом желания обидеть, принизить и так  далее, — именно возраст умного подростка, моего любимого читателя и собеседника, на которого я сам всегда ориентируюсь: подросток еще не разучился радоваться и восхищаться, а притворяться ему вообще несвойственно, и, когда все изображают натужную задумчивость — он возьмет и брякнет, например, что спектакль Туминаса «Горе от ума» не получился, а «Сон Гафта» и не мог получиться, несмотря на все режиссерские ухищрения Виктюка. Главное же, что подростка интересует не чужое мнение и даже не собственное реноме, — он ищет ответы на свои мучительные вопросы, ему нужно потрясение, культурный шок, подлинная встряска, а время, проведенное со скучным собеседником, он искренне считает потерянным. Ему скучны все собеседники, кроме тех, кто готов говорить о существенном. Токарева помнит эпоху театральных потрясений — Любимова, Эфроса, Товстоногова, Васильева. Поэтому ей скучен нынешний театр и нынешняя жизнь, зеркалом которой он является помимо собственного желания; страх разговора о главном, отсутствие художественных средств для него — один из лейтмотивов ее книги.

Автор так любит настоящий театр, что маститым актерам и режиссерам — таким, как Волчек, Табаков или Райкин, — может говорить что угодно, пусть обижаются: все ее претензии — не от моды или, боже упаси, не от личных причин, все они — от любви и от привычки судить по высшему счету. Она преклоняется перед Фоменко, а после смерти он и вовсе канонизирован, — но Токарева осмеливается с Фоменко спорить, а не только благоговейно восторгаться; для автора внимательный и придирчивый разбор и есть высшая форма диалога, а лирические придыхания ей вообще не свойственны. Есть люди, замечательно разбирающиеся в театральной истории, но брезгливо отмахивающиеся от реальности, социальности, современности; Токарева этим эстетизмом не страдает вовсе. Аннинский сказал когда-то — может, чересчур радикально: «Мне важно не качество текста, а состояние художника». Токаревой важно в спектакле все — ритм, метафора, вкус, — но прежде всего она ищет высказывание о главном, предпочтительно о сегодняшнем. В конце концов, театр — самое живое из искусств, ему ли сбегать в маньеризм или самоцельный эксперимент — от духа времени, который только театру и подвластен? Ни литература, ни кино не сохраняют воздух эпохи с такой полнотой, с какой может это делать сцена; и если мы на сцене не увидим концентрата этой современности — где он тогда?

Плюс ко всему — хотя это как раз и есть первоочередное, — Токарева просто очень хорошо пишет: лаконично и остроумно, как ее знаменитая современница-однофамилица, и чрезвычайно непосредственно. Я бы рискнул сказать: разговорно. Эту книгу можно сыграть, как пьесу, и это был бы хороший театр (тем более что там много диалогов — с Фокиным, Фоменко, Райкиным, Додиным). Есть театральные критики — мы все их знаем, — которых больше всего занимает собственный стиль; они и в театре ценят маньеризм. Токарева совсем не такова. Иная откровенно слабая пьеса вызывает ее одобрение — потому что дает постановщику возможность идеально раскрыться.

Название у этой книги, по-моему, никуда не годится; а как ее можно было бы назвать? «Театральный роман»? Ужас. Прав Конецкий: примета хорошей книги — невозможность придумать название, потому что сложные вещи коротко не выразишь. Кстати, у другой Токаревой — той самой Виктории — уже была повесть «Между небом и землей». Критикуя, надо предлагать, — как Токарева, которая иногда храбро подсказывает режиссеру, что сделала бы не так, а вот так-то. Я не знаю, как назвать эту книгу и даже эту рецензию. Но автора этого люблю, потому что он-то от самого трудного не прячется — он с бесстрашным интересом идет ему навстречу.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera