Сюжеты

Мать ее — самоцензуры

В «Гоголь-центре» прошел круглый стол «Цензура в театре: вчера, сегодня, завтра»

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 66 от 20 июня 2014
ЧитатьЧитать номер
Культура

Елена Дьяковаобозреватель

В «Гоголь-центре» прошел круглый стол «Цензура в театре: вчера, сегодня, завтра»

Участники дискуссии — руководитель департамента культуры Москвы Сергей Капков, известный польский режиссер Гжегож Яжина, театровед Анатолий Смелянский, главный редактор журнала «Театр» и куратор Венского фестиваля Марина Давыдова, критики Алла Шендерова, Роман Павловский (Польша), Павел Руднев. И, конечно, — Кирилл Серебренников.

Пролог к круглому столу — выставка «Запрещенный театр». Вера Мартынова, главный художник «Гоголь-центра», разместила в тоскливом кафкианском лабиринте, в пыльной фанерной модели советского «присутствия» или коммунального коридора (наводящего на цитату «коридоры кончаются стенкой»)  сканы скорбных листов истории русского театра, протоколов и газетных статей, экспертных заключений и доносов: Мейерхольд, Михоэлс, Таиров, борьба любимовской «Таганки» за каждый вздох, сентенции газеты «Культура» наших дней, пена свежего скандала с пьесой Максима Курочкина «Травоядные» и детской пьесой о подушке с гречневой шелухой на Открытом книжном фестивале…

Что-то сгущается в воздухе. Что-то меняется во времени. Правила игры пока невозможно сформулировать. Собственно, главный месседж круглого стола в «Гоголь-центре» — творческая интеллигенция не согласна безгласно играть по любым новым правилам.

Двухчасовой разговор сверкал разными сюжетами — от уничтожения ветхозаветной Книги пророка Иеремии в VII в. до н.э.  до воспоминаний о добродушных цензорах 1970-х, говоривших драматургам: «Что-то мне эта фраза жмет…» Вот ключевые фрагменты.

Кирилл СЕРЕБРЕННИКОВ: Мы знаем, что цензура в России запрещена законом. На этом можно бы и разойтись. Но в последнее время все чаще появляются случаи прямого давления на художников и на институции. И вроде бы — это происходит спонтанно, это происходит случайно… А потом — все привыкают. И это становится новой нормой.

Но что такое цензура сегодня? Быть может, проблема высосана из пальца?

Отчасти весь разговор затеян мною, чтобы ответить на вопрос: «Что мы будем делать дальше?» Что мы должны делать, читая во вполне современной прессе статьи, которые по накалу и аргументации близки к статьям 1930-х? И я чувствую, что у меня нет приспособляемости к этому. Я не знаю, как себя вести. Но мириться и принимать — не готов. Единственное, что я четко понимаю: цензура нужна, чтоб испугать людей. Чтоб включить самый страшный механизм — самоцензуру.

Сергей КАПКОВ: Мне вообще кажется, что цензура — это форма зависти. И даже не зависти к таланту, а к другому образу жизни.

В Москве свыше 300 театров. Из них 16 федеральных и 88 городских. Все театры очень разные — но никаких попыток разделить их на «разряды» даже не наблюдается. И эта универсальность делает закон смешным: парламент, министерство озабочены тем, чтоб со сцены не ругались матом, а на летних верандах не курили. Важные проблемы стоят перед обществом! Других нет!

Куда важнее, чтоб само общество не ругалось матом. Но эту проблему даже не поминают.

Анатолий СМЕЛЯНСКИЙ: Мы все-таки не первые — и не единственные. В Художественном театре этой весной шла работа над спектаклем «Трамвай «Желание» — и мы изучали всю историю пьесы. На Бродвее, при первой постановке, в 1947-м, текст не тронули. А вот когда начались съемки фильма — в Голливуде конца 1940-х был специальный цензурный комитет. И оттуда пришли предписания: уберите гомосексуальную тему, уберите сцену изнасилования Бланш. В театре — пожалуйста. Но кино создает образ Америки и воспитывает массы.

В ответ на эту глупость Теннесси Уильямс написал цензорам одно из самых пронзительных и блестящих своих писем. Он объяснял, что сцену изнасилования убрать нельзя: в ней — квинтэссенция замысла. Тут насилуют не Бланш — насилуют нежность, беззащитность, доверие, разлитые в мире. Об их распаде, их гибели — и пьеса, и фильм.

И Уильямс убедил своих цензоров: этот эпизод в фильме Элиа Казана уцелел.

Но наш «закон о мате» крайне наивен. За ним просвечивает удивительное понимание вопроса: театр — это место, где все выходят на сцену и жутко, грязно лаются…

Ну просто как у нас на Патриарших прудах по пятницам!

Павел РУДНЕВ: Надо сознавать: любой закон, выпущенный в Москве, в провинции «усиливается» в десятки раз. Включается страх, как бы чего не вышло, личное усердие, произвол. И то, что Министерство культуры предлагает как меру рекомендательную, — доходит до бреда. В отсутствие закона о театре чиновник становится для города цензором. Как Николай I для Пушкина.

Роскомнадзор в декабре 2013 года рассматривал случай в Краснодарском театре драмы — по поводу интерпретации гоголевского «Ревизора». Например, в сцене, где Хлестаков приходит в семейство Городничего, — мать называет дочь дурой. Так у Гоголя.

Краснодарские инстанции помечают: «Это утверждение разрушает культ семьи».

Разговор чиновников о взятках (точно соответствующий пьесе!): «Это оправдание противоправного поведения». И Роскомнадзор вынужден заниматься абсолютно легитимным, хрестоматийным текстом, размещать на сайте официальное заключение, где сертифицированный эксперт ведомства объясняет общественности роль гротеска в художественных произведениях.

Роман ПАВЛОВСКИЙ (Польша): Что касается Польши… Конечно, официальной цензуры нет уже 25 лет. Но у нас тоже был эпизод в Кракове, в Старинном театре, когда на сцену, во время спектакля «Путь в Дамаск» по пьесе Стриндберга, вышла группа католических активистов и на несколько минут остановила действие. Не было откровенного скандала, была дискуссия, но спектакль остановили. Потом зал начал хлопать — и активисты ушли со сцены.

Но я думаю, что главная проблема Польши — экономическая цензура. Давление свободного рынка: театр фарса, комедии, шоу теснит «театр смысла». Вот это для нас опасно. Не мат.

Но все-таки и вы, и мы живем в счастливых странах, где театр еще много значит. И если Богомолов может ставить такой спектакль, как «Идеальный муж», в Национальном театре, во МХАТе, — пространство свободы все-таки существует.

Кирилл СЕРЕБРЕННИКОВ: Надо готовить себя к тому, что правила игры меняются по ходу игры. Что любой наш жест, любое высказывание могут вдруг оказаться за пределами правового поля. И, кстати, — что могут начать расправляться с художниками руками других художников.

Посмотрите документы на выставке «Запрещенный театр». С каким удовольствием коллеги в 1949 году говорят о Таирове: да он устарел! И Камерный театр устарел…

Вот это самое страшное — когда художники начинают поедать друг друга, сами себя, в ненормальных абсурдных условиях бытия.

Анатолий СМЕЛЯНСКИЙ: Очень важным будет новый сезон. И конкретная реакция конкретных московских театров, конкретных худруков — на каждый новый вызов.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera