Сюжеты

Мать ее — самоцензуры

В «Гоголь-центре» прошел круглый стол «Цензура в театре: вчера, сегодня, завтра»

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 66 от 20 июня 2014
ЧитатьЧитать номер
Культура

Елена Дьяковаобозреватель

 

В «Гоголь-центре» прошел круглый стол «Цензура в театре: вчера, сегодня, завтра»

Участники дискуссии — руководитель департамента культуры Москвы Сергей Капков, известный польский режиссер Гжегож Яжина, театровед Анатолий Смелянский, главный редактор журнала «Театр» и куратор Венского фестиваля Марина Давыдова, критики Алла Шендерова, Роман Павловский (Польша), Павел Руднев. И, конечно, — Кирилл Серебренников.

Пролог к круглому столу — выставка «Запрещенный театр». Вера Мартынова, главный художник «Гоголь-центра», разместила в тоскливом кафкианском лабиринте, в пыльной фанерной модели советского «присутствия» или коммунального коридора (наводящего на цитату «коридоры кончаются стенкой»)  сканы скорбных листов истории русского театра, протоколов и газетных статей, экспертных заключений и доносов: Мейерхольд, Михоэлс, Таиров, борьба любимовской «Таганки» за каждый вздох, сентенции газеты «Культура» наших дней, пена свежего скандала с пьесой Максима Курочкина «Травоядные» и детской пьесой о подушке с гречневой шелухой на Открытом книжном фестивале…

Что-то сгущается в воздухе. Что-то меняется во времени. Правила игры пока невозможно сформулировать. Собственно, главный месседж круглого стола в «Гоголь-центре» — творческая интеллигенция не согласна безгласно играть по любым новым правилам.

Двухчасовой разговор сверкал разными сюжетами — от уничтожения ветхозаветной Книги пророка Иеремии в VII в. до н.э.  до воспоминаний о добродушных цензорах 1970-х, говоривших драматургам: «Что-то мне эта фраза жмет…» Вот ключевые фрагменты.

Кирилл СЕРЕБРЕННИКОВ: Мы знаем, что цензура в России запрещена законом. На этом можно бы и разойтись. Но в последнее время все чаще появляются случаи прямого давления на художников и на институции. И вроде бы — это происходит спонтанно, это происходит случайно… А потом — все привыкают. И это становится новой нормой.

Но что такое цензура сегодня? Быть может, проблема высосана из пальца?

Отчасти весь разговор затеян мною, чтобы ответить на вопрос: «Что мы будем делать дальше?» Что мы должны делать, читая во вполне современной прессе статьи, которые по накалу и аргументации близки к статьям 1930-х? И я чувствую, что у меня нет приспособляемости к этому. Я не знаю, как себя вести. Но мириться и принимать — не готов. Единственное, что я четко понимаю: цензура нужна, чтоб испугать людей. Чтоб включить самый страшный механизм — самоцензуру.

Сергей КАПКОВ: Мне вообще кажется, что цензура — это форма зависти. И даже не зависти к таланту, а к другому образу жизни.

В Москве свыше 300 театров. Из них 16 федеральных и 88 городских. Все театры очень разные — но никаких попыток разделить их на «разряды» даже не наблюдается. И эта универсальность делает закон смешным: парламент, министерство озабочены тем, чтоб со сцены не ругались матом, а на летних верандах не курили. Важные проблемы стоят перед обществом! Других нет!

Куда важнее, чтоб само общество не ругалось матом. Но эту проблему даже не поминают.

Анатолий СМЕЛЯНСКИЙ: Мы все-таки не первые — и не единственные. В Художественном театре этой весной шла работа над спектаклем «Трамвай «Желание» — и мы изучали всю историю пьесы. На Бродвее, при первой постановке, в 1947-м, текст не тронули. А вот когда начались съемки фильма — в Голливуде конца 1940-х был специальный цензурный комитет. И оттуда пришли предписания: уберите гомосексуальную тему, уберите сцену изнасилования Бланш. В театре — пожалуйста. Но кино создает образ Америки и воспитывает массы.

В ответ на эту глупость Теннесси Уильямс написал цензорам одно из самых пронзительных и блестящих своих писем. Он объяснял, что сцену изнасилования убрать нельзя: в ней — квинтэссенция замысла. Тут насилуют не Бланш — насилуют нежность, беззащитность, доверие, разлитые в мире. Об их распаде, их гибели — и пьеса, и фильм.

И Уильямс убедил своих цензоров: этот эпизод в фильме Элиа Казана уцелел.

Но наш «закон о мате» крайне наивен. За ним просвечивает удивительное понимание вопроса: театр — это место, где все выходят на сцену и жутко, грязно лаются…

Ну просто как у нас на Патриарших прудах по пятницам!

Павел РУДНЕВ: Надо сознавать: любой закон, выпущенный в Москве, в провинции «усиливается» в десятки раз. Включается страх, как бы чего не вышло, личное усердие, произвол. И то, что Министерство культуры предлагает как меру рекомендательную, — доходит до бреда. В отсутствие закона о театре чиновник становится для города цензором. Как Николай I для Пушкина.

Роскомнадзор в декабре 2013 года рассматривал случай в Краснодарском театре драмы — по поводу интерпретации гоголевского «Ревизора». Например, в сцене, где Хлестаков приходит в семейство Городничего, — мать называет дочь дурой. Так у Гоголя.

Краснодарские инстанции помечают: «Это утверждение разрушает культ семьи».

Разговор чиновников о взятках (точно соответствующий пьесе!): «Это оправдание противоправного поведения». И Роскомнадзор вынужден заниматься абсолютно легитимным, хрестоматийным текстом, размещать на сайте официальное заключение, где сертифицированный эксперт ведомства объясняет общественности роль гротеска в художественных произведениях.

Роман ПАВЛОВСКИЙ (Польша): Что касается Польши… Конечно, официальной цензуры нет уже 25 лет. Но у нас тоже был эпизод в Кракове, в Старинном театре, когда на сцену, во время спектакля «Путь в Дамаск» по пьесе Стриндберга, вышла группа католических активистов и на несколько минут остановила действие. Не было откровенного скандала, была дискуссия, но спектакль остановили. Потом зал начал хлопать — и активисты ушли со сцены.

Но я думаю, что главная проблема Польши — экономическая цензура. Давление свободного рынка: театр фарса, комедии, шоу теснит «театр смысла». Вот это для нас опасно. Не мат.

Но все-таки и вы, и мы живем в счастливых странах, где театр еще много значит. И если Богомолов может ставить такой спектакль, как «Идеальный муж», в Национальном театре, во МХАТе, — пространство свободы все-таки существует.

Кирилл СЕРЕБРЕННИКОВ: Надо готовить себя к тому, что правила игры меняются по ходу игры. Что любой наш жест, любое высказывание могут вдруг оказаться за пределами правового поля. И, кстати, — что могут начать расправляться с художниками руками других художников.

Посмотрите документы на выставке «Запрещенный театр». С каким удовольствием коллеги в 1949 году говорят о Таирове: да он устарел! И Камерный театр устарел…

Вот это самое страшное — когда художники начинают поедать друг друга, сами себя, в ненормальных абсурдных условиях бытия.

Анатолий СМЕЛЯНСКИЙ: Очень важным будет новый сезон. И конкретная реакция конкретных московских театров, конкретных худруков — на каждый новый вызов.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera