Сюжеты

Годфри Реджио: «Надо изменить траекторию грядущего»

Легендарный американский кинорежиссер о своем новом фильме, о горилле Тришке, об уничтожении планеты, выходах из тупиков

Фото: «Новая газета»

Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

Легендарный американский кинорежиссер о своем новом фильме, о горилле Тришке, об уничтожении планеты, выходах из тупиков

Фото: Кинопоиск

Выдающийся мастер неигрового кино, автор революционной космогонической трилогии «Каци» («Коаянискаци», 1982; «Поваккаци», 1988; «Накойакаци»), Годфри Реджио в рамках программы «Свободная мысль» на ММКФ представил свою новую документальную поэму «Посетители».

Собственно на кино в привычном смысле слова «Посетители» не похожи. Отличаются они и от знаменитой трилогии, хотя Реджио продолжает исследовать противоречивый диалог цивилизации и природного мира, конфликт человечества с мирозданием. Снова, как и в прежних картинах,  изображение заряжено пассионарной композицией Филиппа Гласса (по всему миру фильмы Годфри демонстрировались в сопровождении симфонического оркестра под управлением композитора). Изображение сращено с музыкой — невозможно определить, что первично. «Посетители», по сути, — визуальная симфония. Отдельный вид искусства, у которого три создателя: режиссер, композитор и… зритель, собственным воображением довершающий и изменчивые образы, и всю картину мира, переданную экраном.

Но можно назвать эту работу и фильмом-портретом. Только портретирует он человечество. Большая часть фильма — сверхкрупные планы землян. Людей разных рас, возрастов, характеров. На лицах людей  —  гамма чувств и переживаний: от удивления, раздражения, боли, до любопытства, удовлетворения, радости. Словно люди эти, взрослые и дети, разговаривают с нами, пытаются сообщить нечто важное. Реджио — маг визулизации, внутренняя пластика замедленной съемки в его фильмах привораживает к экрану.

Его величественный реквием наполнен вопросами: «Кто ты?» «Зачем ты?»  Его кино протестует не только против самоубийственного разрушения планеты, но и против задыхающегося от спешки клипового течения жизни. У его фильмов столько смыслов, сколько зрителей. Кто-то скажет, что «Посетители» — про «детей» компьютера, покинувших природный мир, эмигрировавших в цифровое пространство. Для других картина (можно назвать ее «Визитеры» или «Пришельцы», что точнее) про то, что все мы — гости на планете земля, распорядившиеся шансом, данным нам свыше, нелепо и бездарно.

В роли высшего разума, смотрящего человечеству в глаза — обезьяна. Ее долгий крупный план — пролог и эпилог фильма. 

Вербально описать фильм невозможно. Конкретика смысла растворена в визуальных секвенциях (портреты  людей монтируются во  съемками заброшенного района, опустошенных разваливающихся зданий, полуразрушенного парка аттракционов с растресканным гигантским клоуном в центре, кадрами с мертвыми деревьями-сталагмитами, утопающими в разливе).   

Просмотр фильмов Реджио подобен сеансу медитации, он требует терпения и покоя. Множатся соразмерные фракталы — портреты, когда каждое лицо — биография, то, чем мы являемся. И мир из бетона,  руин и мусорных свалок — тоже наш портрет.

Эта космогоническая мистерия воспринимается каждым зрителем по-своему. Кем-то вовсе не воспринимается. И он, пропустив через себя парочку портретов соседей  по планете, спешит из темного зала за новыми впечатлениями («Все мы на планете Земля несемся в наше будущее час-пик», - говорит Реджио).

Режиссер предлагает нам попытку перепрограммирования. И для тех, кому по силам оценить черно-белую задумчивость этого философичного кино, фильм не завершится с финальными титрами. Этот визуальный эксперимент будет продолжаться как внутренняя дискуссия с режиссером. Он и сам настаивает, что предлагает нам опыт, а не идеи. Не случайно ведущие режиссеры мира, такие как Стивен Содерберг, Фрэнсис Форд Коппола или Мартин Скорсезе, делают все возможное, чтобы фильмы открывателя нового киноязыка  увидели в разных странах.

— Любопытно, как выглядел сценарий «Посетителей» — это раскадровка или философский трактат о человечестве?

Это «говорящая бумага», некий документ, содержащий информацию о будущем фильме. Этот текст до 50 страниц -  не совсем литература. Но моя команда примерно понимает, из чего я исхожу, к чему мы движемся.  В первую очередь цели ставятся перед операторами. При этом я совершенно не навязываю  съемочной команде  идеи, с которыми приступаю к работе. Я делаю не вербальное, а визуальное произведение, образную композицию. Для меня в первую очередь важна эстетика, импрессия, то есть внутреннее ощущение. Я исхожу из триады: ощущение-эмоция-восприятие.

— Как вы сформулируете принципиальное отличие вашего кино?

Чем занимается традиционный кинематограф?  В первую очередь развлекает публику. В нем обязательно есть  передний план и задний план. Передний план при этом отвечает за сюжет, характеры. Это нечто линейное, в чем присутствует логика. Я от этого ухожу. В моем кино нет переднего плана. «Задник» выходит на авансцену фильма. Я занимаюсь созданием визуальной стихии, которая для меня первична. Вот почему второй и третий планы, так называемые «обои» или фон для происходящих событий, в мире моего кино полноправно сосуществуют с передним.  

Мой фильм это не рассказ, а упражнение в восприятии. Каждый видит свою неповторимую картину. Аудитория фильма — его заключительная составляющая, без которой он остается неполным. Пусть половина из пятидесяти зрителей уйдут, у каждого из тех, кто останется, будет своя точка зрения на происходящее.

Вы говорите «философский трактат» —- это одна из возможных точек зрения. В музее впечатление от картины — исключительно ваше восприятие. Неповторимое, личное переживание.  Но как только начинаешь объяснять его словами, невольно уходишь в штампы. И если сосредоточиться на собственном восприятие, оно будет отличаться от  объяснений искусствоведа или подруги. Есть два типа «высказывания», досконально понятных как послание. Во-первых, реклама, во-вторых - пропаганда. Сразу ясно, какую реакцию у вас хотят вызвать. У искусства иные задачи.

— Но люди приходят в кино с определенными ожиданиями.

Безусловно, при этом они рассчитывают понять, что происходит на экране. Как правило, это вполне конкретная история. Она может быть трогательная, захватывающая,  увлекательная. И девять кинематографистов из десяти снимают истории, которые нужно рассказывать. Я изображаю истории, которые нужно вычерпывать из экрана.

— И вот эта горилла Тришка   с таким невыносимо мудрым взглядом,  она  смотрит на всех нас со стороны – как на пришельцев,  от этого взгляда становится стыдно. Словно мы не оправдали надежд. Проект «человечество» бесперспективен? 

Есть латинское выражение: каждый понимает в соответствии со своим мироощущением. Нет, мне бы не хотелось подобного вердикта. Я хотел сказать, что мы превратились в хищников. В потребляющих животных. Потребляем, дабы достичь какого-то технологического счастья. Мы в погоне за этим мифологическим «счастьем», порой даже с добрыми намерениями. Не ведаем, что творим. Что касается этой гориллы, писатель и антрополог Лорен Айзли говорил: «Если мы не увидим себя через восприятие другого, например, животного, мы не узнаем кто мы». 

Я выбрал именно этот подвид — западную равнинную гориллу. Она смотрит точно так, как смотрит человек. Хотя  говорят, что генетически  шимпанзе нам ближе. Горилла Тришка — единственный взрослый в этой воображаемой  комнате. Единственно понимающий, что происходит -  это видно по его умным глазам.  Я выбирал именно этот проникающий взгляд, прямое попадание. Кажется, в этом взгляде отражается наша душа.  

— Конечно, в вашей картине нет ощущения полной обреченности. Во всяком случае, есть долгий кадр со сломанной, но приоткрытой дверью, и есть белый свет в финале. 

Тут можно вспомнить американского философа и поэта Эмерсона: «Всякая стена есть дверь». Да, у нас еще есть выбор. Но посмотрите на Москву, она похожа на все другие крупные города: Сан-Пауло, Нью-Йорк, Шанхай, Париж. Все города одинаково механизированы. И для того, чтобы насытить нас, диких кинг-конгов, удовлетворить наш непомерный аппетит — не хватит и трех-четырех планет, как наша. Этот аппетит и есть оружие массового уничтожения. Есть два вида будущего. Одно укоренено в настоящем. Это будущее, которое как бы уже свершилось, произрастает из того, что видим и совершаем сегодня. И есть будущее, еще не созданное. Так вот, важно провести  черту между ними. Попытаться вырваться из укорененного будущего, начать воздействовать на будущее гипотетическое, еще не созданное. Здесь кое-какие варианты еще есть. Можно обрести свободу за счет сопротивления, за счет мятежа, за счет отстранения. Используя эти методы можно изменить траекторию грядущего. И из травмированного предопределённого завтра вырваться в завтра неизвестное, еще зависящее от наших усилий.

—  Я рассказала анимационному режиссеру Юрию Норштейну – как мне кажется, вашему единомышленнику – о  ваших картинах. И он признался, что на всех своих книгах, которые дарит, делает надпись: «Желаю вам внимания и сосредоточенности». Но если внимательно вглядываться в мир, неужели он не ужаснет?

Не думаю. Я смотрю на наш мир с состраданием, иногда с гневом, но не с ужасом, не с отвращением. Потому что я вижу красоту мира — да, разрушаемую ежедневно. Но ужас — вещь бесполезная, ненависть — вредная.  Лучше сострадать и пытаться что-то делать.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera