Мнения

Живые и мертвые русского рока

С одними и теми же песнями Цоя в окопах сидят, в атаку ходят люди по обе стороны фронта — и в Киеве, и в Донецке

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 91 от 18 августа 2014
ЧитатьЧитать номер
Политика

Кирилл Мартыновредактор отдела политики

 

С одними и теми же песнями Цоя в окопах сидят, в атаку ходят люди по обе стороны фронта — и в Киеве, и в Донецке


Александр Литвинов — Веня Д'ркин. Фото 1998 года.

Пятнадцать лет назад умер главный поэт Донбасса Александр Литвинов, которого больше знали как Веню Д’ркина. Ему было двадцать девять, он прожил странную жизнь, разорванную нищетой, между районными центрами Луганской области и Москвой. Он был местной, приграничной, белгородско-донецкой звездой, а позже всероссийской знаменитостью из последнего поколения русского рока. В 90-е Литвинов остался неуслышанным, потому что свободы было много, а кушать все же хотелось. Людям тогда нужна была музыка для борьбы за выживание, а не фантазеры. И «День победы» с ударением на последний слог в Донецке был просто песней. Д’ркин умер молодым, так что мы никогда не узнаем, кем он был — «ватником» или «укропом».

Мертвые становятся общим достоянием. А точнее предметом быстрого дележа в твиттере. Кто первый поднимет на флаги Виктора Цоя? Разумеется, нет никаких сомнений в том, что Цой был патриотом России. Значит, доживи он до наших дней, провалившись в этот колодец истории, пел бы сейчас бодрящие песни Гиркину. Вроде «Солнце мое, взгляни на меня». В этом силлогизме, конечно, пропущена сомнительная посылка: «Каждый истинный патриот должен поддержать проект «Новороссия». А с другой стороны, мы знаем наверняка, как Виктор Робертович (ему сейчас было бы за пятьдесят, так что интонации тут вполне могли бы оказаться вельможными) искренне ждал перемен. Так что Цой — это боевой клич Майдана.

Другое наследство. В поезде № 193 «Свердловск—Ленинград» стучит Башлачев. У него есть «Ванюша», и это почти все, что нам нужно знать про русский мир. Правда не актуальную его версию, а скорее небесную, но ведь русский мир вообще состоит из «идеалистов». С другой стороны, Башлачев говорит: «Я с детских лет не умею стоять в строю, меня слепит солнце, когда я смотрю на флаг». И появляется Башлачев — либерал, хипстер и креакл.

У него жеА. Башлачев. «Слыша Высоцкого. Триптих» сказано: «Наши мертвые нас не оставят в беде». Придут то есть на выручку, как Егор Летов, который теперь должен был бы то ли совершать сепукку на площади Харькова вместе со стариком Лимоновым («Вижу, поднимается с колен моя советская Родина!»), а то ли сказать «при любом режиме я анархист». Про Курехина в таком контексте и говорить тревожно: слишком наше настоящее похоже на кровавую «Поп-механику» федерально-евразийского масштаба (100 голых виолончелисток, окрашенных золотой краской, Бородай, крымская роща).

С мертвыми всегда можно договориться, вертеть ими можно во все стороны. Поэтому сейчас, похоже, у нас наметилась музыкально-поэтическая сенсация. С одинаковыми песнями того же Цоя в окопах сидят, в атаку ходят люди по обе стороны фронта, в Киеве и Донецке. И фронта, увы, проложенного не вдоль траншей социальных сетей, не по лайкам и ретвитам.

Можете представить себе войну, на которой вражеские армии поют Утесова и Бернеса?

Мертвых опредметили и поделили, а живым здесь приходится делать выбор. Язык, на котором говорит русский рок, был до последнего времени чем-то вроде самосознания нации. Этот язык может не нравиться, но другого, более утонченного, нет — конкурирует он разве что с шансоном. «Родина» Шевчука — наш настоящий гимн, «Маленькая девочка» группы «Крематорий» была ростком наивного русского экзистенциализма, воткнутого в рыночную экономику, как палка в чернозем. Когда Бутусов спел «На берегу безымянной реки», он хотел дать нищей стране, танцующей в 1992 году под «Ламбаду», легкость оптимизма. Теперь в этом режиме нужно дать осмысление войны, отмолчаться не получится.

«Макаревич пел перед карателями» — фраза броская. Бросают ее люди, которые ничем в жизни не рисковали, а жили добропорядочным манером с осторожной ориентацией на вышестоящие умы. Таких полно и на сцене, и в политике. В юности они бунтуют, потому что так положено, а седина в бороде делает их по тем же причинам консерваторами. Это гладкая дорога, роскошь умереть еще при жизни. Макаревич с нее оступился. И Гребенщиков оступился — ему праздник урожая во дворце труда не понравился.

Антивоенная музыка есть в Белоруссии. И в Украине есть несколько простых ярких вещей. Например, русскоязычный ролик «Моя страна не упадет на колени», сделанный еще довоенной зимой после победы Майдана. А вот у так называемого русского мира признаки искусства и вообще какой-то эстетики отсутствуют. Лучший тамошний кадр Кинчев пока почему-то не придумал песню о Крыме и бандеровцах.

Вообще-то это совсем не история о русском роке. Не важно, стоите вы с гитарой на сцене, или пишете статью, или чем там еще люди занимаются. Быть живым — значит делать выбор. Пусть в Киеве и Москве послушают Веню Д’ркина из Луганска.

P.S. В ближайшее время на сайте читайте интервью с Андреем МАКАРЕВИЧЕМ.

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera